Марина Юденич - Welcome to Трансильвания

— Еще как поговаривают.

— Теперь представьте, что говорят и пишут по этому поводу не криминалисты.

— Представляем. Кстати, анализ прессы был за вами, Полли.

— Он готов, можете не сомневаться. Однако Стив еще не закончил.

— Да. Итак, главный и пока неразрешимый вопрос — способ, которым ублюдок обескровливает трупы. Полностью, представляете? Полностью. Как это возможно?

— Прости, старина, а что, если он просто пьет кровь, как и в первом случае? Простейшая мысль, но, возможно, именно она не посетила ваши умные головы.

— Посетила, не сомневайся. Эксперты утверждают, что это невозможно в принципе. Понимаешь — боюсь, опять придется портить твой аппетит физиологическими подробностями, — для того чтобы полностью обескровить человеческое тело, требуются усилия, гораздо большие, чем те, на которые способен обычный человек. Видите, господа, я тоже уже говорю «обычный» с ударением на этом слове. Стало быть, подсознательно — да, Полли? — допускаю существование необычного.

— Нет, Стив. Ничего вы подсознательно не допускаете, просто употребляете словесный штамп.

— Стоп! Оставь в покое свое подсознание. В конце концов Полли не твой личный психоаналитик. Что ты там бормотал про усилия? Иными словами, он подключает насос?

— Иными словами, что-то вроде этого.

— Вот и ответ.

— Не все так просто. Нигде, ни в одном месте совершения преступления следов использования какого-либо технического устройства не обнаружено. Ни разу, понимаешь ты, любитель скоропалительных выводов? Так не бывает.

— Я бы сказала, так не должно быть.

— Тем самым и вы, Полли, косвенно допускаете наличие некой сверхъестественной силы или персоны.

— Персоны. Но не сверхъестественной, а чрезвычайно изобретательной. К тому же имеющей совершенно четкие цели. Во-первых, физическое устранение определенных — а заодно и случайных — людей. Во-вторых, а возможно, что и во-первых, создание устойчивого общественного мнения, Только и всего.

— Зачем?

— Стоит только ответить на этот вопрос, и можно будет уверенно воскликнуть: «Маска, я вас знаю!» Иными словами, персона перестанет быть для нас инкогнито.

— Как-то у вас все просто, Полли, почти как у Энтони. Впрочем, возможно, вы оба правы, а я старый подозрительный зануда. Однако у меня все. Есть еще некие детали по персоналиям: погибшим членам экспедиции и тем, кто остался жив. А также — доктору Брасову и его ассистенту. Кстати, не мешало бы до отъезда в Поенари с ним повидаться.

— Нет ничего проще.

— Простите?

— Обратите внимание на молодого человека за столиком в противоположном углу.

— Обратил. И что же?

— Его зовут Кароль Батори. Помощник, ассистент и самый горячий последователь доктора Брасова собственной персоной.

— Кажется, это он наблюдал за нами при выходе из

Министерства.

— Определенно, это человек с пустого бульвара. Но каким образом, Полли?..

— Одну секунду…

Полина извлекла из сумки небольшую записную книжку тисненой темно-малиновой кожи.

— Кажется, мне знаком этот блокнот.

— Я бы удивилась, если бы вы его не узнали. Это дневник вашего покойного друга, Тони.

— И что же в нем?

— О! Много чего. Может быть, когда-нибудь мы прочитаем его вместе. Однако теперь — только одна цитата. Не беспокойтесь, короткая.

Она открыла блокнот в нужном месте.

Причем так уверенно и безошибочно, что стало ясно — предсмертные записки герцога Текского перечитаны много раз.

Очень много.

Достойный противник

Эту мысль, разумеется, он держал при себе. Достойный противник, вне всякого сомнения, достойный. Собственно, в этом не зазорно было бы признаться вслух. Но до поры по этому поводу он предпочел молчать. Зато по другому — дать волю чувствам. Вернее — гневу. Только гневу.

— Что значит пропал? Мои люди не пропадают просто так. Бесследно. Как иголки в стогу сена. Случается, они гибнут. Но не исчезают. Слышите вы, остолопы?! Найдите его! Живого или мертвого. Сутки — на все. Потом… Нет, сейчас вам лучше не думать о том, что будет потом. Страх парализует и лишает способности думать. Особенно таких недоносков, как вы.

— Да, господин.

Святое провидение!

Что еще могло ответить это двуногое, умеющее только стрелять, ловко сворачивать шеи себе подобным и взрывать…

Что, собственно, взрывать?

Какая разница? Все, что прикажут: дома, самолеты, города…

Слава Аллаху, он не отдавал таких приказов. И значит, этот выродок, вероятнее всего, не взрывал.

Гнев Ахмада рассыпался мгновенно, как песок, просочившийся сквозь пальцы.

Теплый даже ночью — невесомый и почти неощутимый в ладонях песок пустыни.

Мельчайший, растертый в пыль жерновами веков.

Последнее время он полюбил бескрайние песчаные просторы.

И позволял себе вдруг, бросив все дела, уехать в аравийскую даль, а там, преодолев одному ему известные расстояния, нежданно-негаданно свалиться на голову кочующего бедуинского племени.

Сомнений не было: ему всегда будут рады и примут как подобает.

Дело было даже не в древних обычаях, давно уж приобретших силу закона: одинокий странник в пустыне — всегда желанный гость.

И деньги, которыми он без счета снабжал кочевые племена сородичей, были здесь ни при чем.

Старики любили беседовать с ним, прихлебывая маленькими глотками крепчайший кофе у костра, под антрацитовым куполом звездных небес.

Подолгу.

Часами.

Ни о чем.

Как могло показаться любому, вкусившему плодов современной цивилизации. Тем более — западной.

Восток мыслит и чувствует иначе.

Они были рождены на Востоке, и, стало быть, бесконечная цепь времен тянулась у каждого не рядом, параллельно судьбе, а сквозь нее.

Словно тончайшая нить, на которую Аллах беспрестанно нанизывает бусинки своих четок — судьбы людские. Чтобы после задумчиво перебирать их смуглыми старческими пальцами.

Плавно текла беседа.

Освобождалась от груза земных тягот душа, возвращалась далеко назад, сквозь века, вопреки законам современного мира.

А после — поняв и почувствовав что-то — устремлялась вперед, туда, куда еще только предстояло переместиться когда-нибудь бренному телу.

В будущее.

Бывали минуты — случалось, они складывались в часы, а тех набегало целые сутки, — ему казалось: снизошел покой. Не нужно больше ничего, оставленного в чужом суетном мире, — признания, славы, денег. Чего-то еще, эфемерного, чему не знал он названия, что тяготило и мучило его с рождения, к чему стремился страстно, неистово — но никогда не мог достичь. Только маячило вдали — а порой совсем рядом — зыбкое сияние.

Нечто.

Фантом.

Мечта несбыточная и даже безымянная.

Нескончаемая тщетная погоня за ней давно измучила и обозлила его. К тому же он знал еще одно — самое, пожалуй, страшное, — чего до поры не замечали другие. Силы были на исходе.

Пустыня спасала.

Но только на время.

Покой снисходил для того, чтобы рассеяться в прах, как только задует свежий предрассветный ветер. Будь то второй рассвет, встреченный им в песках, третий или даже седьмой.

Невидимые и неслышные били где-то часы, и наступало время возвращаться.

Вновь закипала в крови горячая неуемная страсть, и дикий дьявольский гон охватывал тело.

Случалось — надолго.

Пока, родившись в душе, созрев и явившись на удивление миру, очередная дерзкая, безумная идея его не воплощалась в жизнь. Или же — редко, все реже с годами — проваливалась с оглушительным треском.

Не суть.

Все кончалось — успехом или провалом, — и приходила ясность. Снова, в который уже раз, бесспорная и беспощадная.

Фантом не стал материей.

Мечта — явью.

Так было.

Теперь, впрочем, до конца было еще далеко, и, значит, неугасаемая, жила в душе надежда.

Потому гнев туманил рассудок.

Однако говорить больше со своими боевиками он не стал.

Бесполезно.

На поиски Костаса — живого или мертвого — отправятся другие люди. Другого ранга, ума и полета.

Да и не в нем, в конце концов, дело. Хотя умный, энергичный грек, склонный к авантюрам, любитель риска и красивой жизни был ему симпатичен. Возможно, более других — прочих, работавших на него в разных концах планеты.

И все же судьба Костаса не столь занимала его теперь, сколь вещица, ради которой, возможно, тот уже пополнил ряды покинувших этот мир.

Все — ради нее, этой бесценной вещицы.

Хотя, если вдуматься, что в ней такого?

Несколько старых костей.

Прах.

Череп Дракулы.

Дракулы ли?

Кто он такой был, этот Дракула, на самом деле?

И был ли вообще?

Не важно!

Череп нужен был теперь, ибо мог стать ключом, путеводной нитью, которая приведет его, так долго блуждающего в лабиринте, к заветному выходу.

Теперь он не сомневался — начать надо именно с него, с ужасного вампира, проклятого во времени и пространстве.