Нагиб Махфуз - Дети нашей улицы

— Я не выброшу это из головы, даже если бы все имение стало принадлежать мне!

75

Что делать? Сколько можно думать и ждать? И чего ждать? Если уж близкие тебе не верят, кто тогда поверит? Что пользы от печали? Какой смысл в том, что ты уединяешься у скалы Хинд? Ни звезды, ни темнота, ни луна не дадут ответа. Надеешься на встречу со слугой еще раз. Но что нового ты хочешь от него услышать? Ты кружишь в темноте на том клочке земли, где по преданиям состоялась встреча деда с Габалем, подолгу простаиваешь у высокой стены Большого Дома на том месте, где он говорил с Рифаа. Но ты сам его не видел и не слышал, а слуга его так и не вернулся. Что будешь делать? Этот вопрос будет преследовать тебя, как солнце в пустыне преследует пастуха. Это лишит тебя покоя, ты перестанешь наслаждаться жизнью. Габаль, как и ты, был один, но он одержал победу. Рифаа знал, что делать, и не отступал, потом и он одержал победу. А что будешь делать ты?

— Почему ты не обращаешь внимания на дочку? — упрекнула его Камар. — Она плачет, а ты ее не успокоишь, играет с тобой, а ты равнодушен.

Он улыбнулся малышке, вдохнул ее запах, очнулся от своих мыслей и пробормотал:

— Какая она прекрасная!

— Даже когда ты с нами, вроде как отсутствуешь, будто мы и не семья тебе.

Он пересел поближе к ней на диван и поцеловал в щеку. Потом расцеловал дочку.

— Разве ты не видишь, как я нуждаюсь в вашем понимании?

— Мое сердце, сочувствующее и любящее, всецело принадлежит тебе. Но тебе самому надо себя пожалеть.

Она передала ему дочь, он обнял ее и стал с ней играть, слушая ее невинный лепет. Вдруг он сказал:

— Если Всевышний пошлет мне победу, я не лишу женщин прав на имение.

— Но ведь имение всегда принадлежало мужчинам! — удивилась Камар.

Касем поднес малышку к лицу и заглянул в ее черные глаза.

— Наш дед передал через слугу, что имение принадлежит всем. А женщины — тоже жители нашей улицы, ее половина. Удивительно, как на нашей улице не уважают женщин! Когда они познают справедливость и милосердие, то изменят свое отношение к женщинам.

Глаза Камар были полны понимания и любви, однако она подумала: «Победа? Откуда ей взяться, этой победе?!» Как она хотела дать ему совет беречь себя, но не решалась. «Что готовит нам завтра?» — спрашивала она себя. Повторит ли она судьбу Шафики, жены Габаля, или ей уготована участь Абды, матери Рифаа? Она вздрогнула и отвела взгляд в сторону, чтобы не дать Касему повода для сомнений.

Когда зашли Садек и Хасан, чтобы отправиться вместе в кофейню, Касем предложил им сходить к Яхье познакомиться. Они застали старца за курением кальяна, сладкий запах которого распространялся в воздухе. Касем представил своих друзей, и они уселись в хижине у окошка, через которое проникал лунный свет. Яхья с интересом рассматривал их лица, будто спрашивая: неужели это они перевернут все с головы на ноги в нашем квартале?! Он вгляделся в лицо Касема, потом сказал:

— Пока ты не будешь готов, лучше никому не открывать этой тайны.

Они передавали кальян друг другу по кругу. Свет луны, бивший в окно, проходил ровно над головой Касема и падал Садеку на плечо. Угольки ярко горели в темноте.

— Что значит готов? — спросил Касем.

Старик засмеялся, отшутившись:

— Разве может избранник аль-Габаляуи прислушиваться к мнению такого старика, как я?!

В тишине слышалось только бульканье кальяна.

— У тебя есть дядя, у твоей жены тоже, — заговорил Яхья. — От твоего-то родственника ни вреда, ни пользы. А вот Увейс может встать на твою сторону, если ему что-то пообещать.

— Что, например?

— Например, вести дела в квартале бродяг.

— Никто не должен пользоваться особым положением, — сказал Садек. — Имение — общее наследство. Все равны, как сказал аль-Габаляуи.

Яхья рассмеялся:

— До чего удивителен наш дед! В Габале он явил себя силой, в Рифаа — милосердием, а сегодня он — нечто иное!

— Он владелец имения, — сказал Касем. — И он вправе менять свои десять условий!

— Однако твоя миссия, сынок, трудна. Ведь она коснется всей улицы, а не одного из кварталов.

— Такова воля владельца имения.

Яхья не мог никак откашляться и весь согнулся. Хасан заменил его у кальяна. Старик сел, вздыхая, и вытянул ноги.

— Слушай, ты, как Габаль, собираешься использовать силу, или твоим орудием станет милосердие, как у Рифаа?

Касем поправил повязку на голове.

— К силе прибегну лишь в случае необходимости, но любовь буду использовать во всех случаях.

Яхья покачал головой и улыбнулся:

— Все хорошо, если б только ты не проявлял интереса к имению. Иначе это приведет к многочисленным бедам.

— Как же людям жить без имения?

— Так же, как жил Рифаа, — с гордостью заявил старик.

— Ему помогал отец и сторонники, — с уважением ответил Касем. — Его многочисленные последователи сами так жить не смогли. Нашей же несчастной улице недостает чистоты и достоинства.

— Разве их можно вернуть, получив право на имение?

— Не только право на имение, но и если дать отпор надсмотрщикам. Тогда на нашу улицу вернется достоинство, за которое боролся Габаль для своего рода, любовь, к которой призывал Рифаа, и счастье, о котором грезил Адхам.

Яхья рассмеялся:

— Что же останется делать тому, кто придет после тебя?

После долгих раздумий Касем ответил:

— Если Всевышний пошлет мне победу, никто другой этой улице больше не понадобится.

Кальян ходил по кругу, как во сне. Вода пела в емкости, убаюкивая.

— Что же достанется каждому из вас, если имение будет поделено поровну? — снова спросил Яхья.

— Имение нужно лишь для того, чтобы сделать улицу его продолжением, — ответил Садек.

— И что же вы собрались предпринять?

Луна скрылась за набежавшей тучей, и в комнате стало темно. Но не прошло и минуты, как лунный свет появился снова. Яхья, взглянув на крепкого Хасана, поинтересовался:

— А сможет ли твой двоюродный брат противостоять надсмотрщикам?

— Я всерьез думаю о том, чтобы обратиться к адвокату, — ответил Касем.

— Какой адвокат пойдет против управляющего Рефаата с его надсмотрщиками? — воскликнул Яхья.

Приятный дурман кальяна смешался в их головах с тревогой. Друзья возвращались подавленными. Задумчивого и печального Касема терзали сомнения.

Однажды Камар сказала ему:

— Разве можно заботиться о счастье людей, жертвуя благополучием собственной семьи?!

— Я должен оправдать возложенные на меня ожидания, — уверенно ответил Касем.

Что тебе делать? Ты стоишь на краю пропасти. Пропасти отчаяния, безмолвного и неподвижного. Кладбище надежд, посыпанных пеплом. Там увядают воспоминания и затихает музыка. Там завтра похоронено в саване вчера.

Однажды он пригласил Садека и Хасана и сказал им:

— Пора начинать!

Их лица просияли.

— Какой у тебя план? — спросил Хасан.

Воодушевленный Касем рассказал:

— Я нашел решение. Мы откроем общество для занятий физическими упражнениями.

От изумления они потеряли дар речи.

— Организуем его во дворе моего дома, — заулыбался Касем. — Физическими упражнениями в квартале увлекаются многие.

— А какое отношение это имеет к нашему делу?!

— Например, поднятие тяжестей? — переспросил Садек. — И как это связано с имением?!

Глаза Касема заблестели, и он ответил:

— К нам будут приходить молодые люди, занимающиеся спортом. Посмотрим, кто из них уверует и будет готов пойти за нами.

Зрачки Хасана расширились, и он воскликнул:

— У нас будет своя община! И какая!

— Да, к нам потянется молодежь из кварталов Габаля и Рифаа.

Их охватила радость. Касем чуть не танцевал от счастья.

76

В праздник Касем сидел у окна, наблюдая за улицей. Как хорошо в эти дни в нашем квартале!

Водоносы полили землю водой. Шеи и хвосты ослов были украшены искусственными цветами. В глазах рябило от детей, одетых в яркие одежды и запускающих в небо воздушных змеев. В тележки были воткнуты флажки. Крики и возгласы смешивались с мелодией флейты. На повозках было полно танцующих, лавки закрыты, а кофейни, курильни и пивные лавки, наоборот, битком набиты посетителями. На каждом углу улыбались и поздравляли: «Счастья вам!» Касем сидел в новой галабее, держа под мышки Ихсан. Она то гладила своими ручонками отца по лицу, то царапала ему щеки. Внизу кто-то запел:

Глаза не могу отвести от любимой…

Касему сразу же вспомнился день свадьбы, и сердце его забилось еще радостнее. Он любил музыку и веселье! Адхам мечтал прожить жизнь под песни в саду… А что поет этот человек в праздник? «Глаза не могу отвести от любимой»? Прав певец. С тех пор как в темноте его глаза увидели Кандиля, рассудок, воля и сердце ему больше не принадлежали.