Нефть, метель и другие веселые боги (сборник) - Шипнигов Иван

– Иван Шипнигов родился 6 июня 1987 года в 8 часов 5 минут. А сейчас уже 8.20. Так что извините.

Мент берет под козырек:

– Продолжайте движение.

Да много всего смешного придумать можно будет.

Брал вчера интервью у старого глухого шамана. Выполнив основное задание, озаботился неформальной просьбой редактора: «брать все, что плохо лежит» – и спросил в администрации села, что у них есть интересного. Мне сказали про Илью Ивановича, сельского шамана.

Мы нашли его дом. Водитель долго сигналил, я стучал в окна, лениво лаяла женственная овчарка с лаковой шерстью. Я уже расстроился, что никого нет дома, и пошел к машине, но на крыльцо все же кто-то вышел.

– Зачем так громко стучать-то! Заходили бы так. Собака ведь привязана…

Ветхий дедушка в теплой куртке и летней панаме проводил меня в дом.

– Вы – Илья Иванович?

– Не, ты что! Я-то так. Вот он сидит.

За столом, сгорбившись, сидел второй точно такой же дед, только в летней рубашке-безрукавке, и разгадывал сканворд в иркутской газете «СМ номер один».

– Только глухой он! – крикнул проводивший меня дед и сел на диван. – Да и я-то не очень… Ты на бумажке пиши ему.

Он замер на диване и погрузился в созерцание диалогов. Только сейчас я заметил, что старики смотрят телевизор без звука.

Шаман обернулся и с испугавшей меня резвостью вскочил, уступая мне место. Пока я открывал рот, чтобы попросить его не утруждаться, Илья Иванович сбегал в соседнюю комнату за другим стулом и сел, широко улыбаясь. Он смотрел мне прямо в глаза, не мигая, но этот взгляд почему-то было легко и даже приятно чувствовать на себе.

– Мне сказали, что вы шаман, – написал я в тетрадке, которую он успел сунуть мне под руку, пока я открывал рот поблагодарить за стул.

– Я не шаман! – закричал Илья Иванович. – Эти, наверное, в администрации сказали?..

– Да.

– Я шаманю потихоньку, но я не шаман.

– Кто же вы?

– Для меня грех – назваться шаманом. – Старик долго рассматривал каждый мой вопрос и, прежде чем ответить, щедро улыбался, сверкая единственным замеченным мной зубом. – Я, так сказать, старейшина местный. И шаманю потихоньку.

Илья Иванович рассказал, что у него нет традиционных атрибутов шамана – костюма и бубна. Право использовать бубен нужно получить в Улан-Удэнском дацане.

– В шаманистском дацане, не в буддистском, – счел нужным пояснить он мне, гою. – А мне это не нужно. Я настоящих шаманов, которые с бубнами, называю – дипломированные. А я, видишь, – он оттянул подол своей рубашки, – шаман в гражданском.

Илья Иванович долго рылся в своей газете и ткнул пальцем в заметку об иркутском шамане, который жил себе да жил, горя не знал, а потом на старости лет вдруг ощутил сильнейший зов предков и пошел получать право на бубен.

– У меня такого не было, – в этом месте он улыбнулся особенно широко и крикнул громче обычного. – Хотя род шаманский, предки соответствующие. Тайлаган: собираемся на горе, Богу молимся, предкам молимся. Чтоб дождь шел, чтоб хлеб рос, чтобы дети не болели. Народу много собирается, из Иркутска приезжают. Я с каждой семьи по сто рублей беру, баранов режем.

(К вопросу о чужих культурах и границах терпимости: кровавые шаманские жертвоприношения буряты проводят в специально отведенных для этого, святых местах, куда никто посторонний случайно не забредет. Не то что некоторые, ну да ладно.)

– А я, например, могу на тайлаган прийти?

– Конечно! Бутылку бери и приходи. И русские приходят, и из Иркутска приезжают. У нас все свободно. Всем можно. Кроме женщин.

– ?!

Здесь Илья Иванович впервые за весь разговор задумался.

– И… исполать… исподволь… испокон веков так заведено, – с облегчением вспомнил он слово-отмазку. – Да пусть бы и бабы приходили, жалко, что ли?..

– Давно вы шаманите?

– Я не шаманю. Лет десять, уже, наверное. Э! – Он обернулся к старику, дремавшему на диване; о нем я успел забыть. – Когда Петруха-то, старый шаман, помер?

Тот оторвался от телевизора, посмотрел на нас и вдруг совершенно литературным, дамским, истерическим движением схватился пальцами за виски и затряс головой. Я испугался – старый человек, мало ли что? Но книжное страдание продолжалось недолго.

Старик перестал мотать головой, расслабился, снова утонул в диване и спокойно и просто сказал:

– Не помню.

– Лет десять уже, да. Богу молимся, предкам молимся. Чтоб дождь был, чтоб хлеб рос, чтобы дети не боле ли…

На краю света, в селе Дундай Иркутской области, в жаркий летний день два глухих старика сидят в прохладе своего деревенского дома и смотрят Первый канал, смотрят без звука, и правильно делают; один из них шаман, но отрицает это, и отрицает скорее из кокетства, чем от религиозного трепета, а второй – непонятно кто: мог бы быть оруженосцем, но у шамана нет оружия – бубна. Они сидят и делают вид, что смотрят телевизор, но я-то знаю, что одной ногой где-то под диваном они осторожно обшаривают тот свет, выбирая, где потверже, чтобы шагнуть туда легко и радостно. Глядя на них, думаешь совсем не о том, о чем надо: надо бы спросить про грибы, там, про злых духов, про транс – все это безумно интересно, но так пошло и книжно, да и вряд ли он скажет мне – посмеется только; я это лучше прочитаю, а сейчас просто посижу минутку и попялюсь на живого человека, благо в глаза ему смотреть так приятно. Тайна и чудо, как всегда, разлиты тонким слоем повсюду, и в словах ничего про это сказать нельзя. Уходя, я написал старику большое «спасибо» и еще крикнул устно: «Спасибо вам!» Старик расслышал и закивал.

В резюме я так и напишу: «Опыт письменного интервьюирования глухих бурятских шаманов».

Пожалуй, самое главное из моих сегодняшних удовольствий – своими глазами видеть яркие подтверждения давней догадки о том, что никаких правил, закономерностей и тенденций нет, что стереотипы не отражают ничего, ожидания не оправдываются, а законы не работают. Нет никакой «провинции», нет «столичного образа жизни», нет «народа», «элиты», «прослоек» и «общества», есть бесконечное многообразие форм, в которых отдельно взятые, уникальные и непостижимые люди проживают свою единственную бесценную жизнь. Контрасты и парадоксы, порождаемые этим разнообразием, поражают, пугают и восхищают меня.

Шуре Балаганову для счастья нужно десять миллионов рублей – примерно столько стоит квартира в том районе Москвы, где я страстно, до икоты, мечтаю жить. А недавно из заслуживающих доверия источников я узнал, что в селе Тараса (семь километров от райцентра Бохана по Александровскому тракту в сторону Иркутска, как будто вам это о чем-то говорит) продан дом за двенадцать миллионов. Допустим, у вас в тумбочке образовалось двенадцать лишних… нет, не лишних, конечно: свободных миллионов рублей, вы лениво глянули квартиры в Москве, вам ничего не понравилось, и вы решили купить домик в деревне. Это будет отличный домик, маленький дворец эпохи догнивающего путинизма, двух-, трехэтажный, из веселенького кирпича цвета здоровой печени, с мансардами и башенками, с большим приусадебным участком, кучей хозяйственных построек, баней, бассейном, клумбами, газоном и милой ожиревшей собакой, которая будет чувствовать себя настолько хорошо, что у нее не останется сил, времени и желания гадить на этот газон.

Внутри тоже будет гламур, дизайн, покой и уют. Вы будете выписывать из города друзей, париться в бане и купаться в бассейне (зимой вариант бассейна – снег) до полного посинения, гулять в лесу, собирая землянику и клещей, играть в lown-tennis, запинаясь о собаку, а Анюта в розовом платье отравится грибами и будет долго блевать с крыльца в клумбу с лютиками; по вечерам вы будете сидеть у камина в кресле-качалке с рюмочкой коньяка, вспоминая то, что вы знали когда-то о жизни, о том, что же такое жизнь на самом деле, но забыли – двенадцать миллионов прекрасных вещей вы будете делать в этом доме, но вокруг-то постоянно будет село Тараса, вы понимаете это?