Юрий Покальчук - Дорога через горы

* * *

И ночь и деньСкачи вперед,Если хочешь найти Эльдорадо.Эдгар По

Так далёко.Так далёко это злое Эльдорадо,Так далёко,Только люди,Только версты, только камни.Дни и ночи.Так вот простоУпадешь в пути от боли и досады.Две звезды погаснут в небе.Соскользнут тебе на векиИ твои закроют очи.Так далёкоТо, чем бредим,То, к чему стремимся страстноИ чего совсем не знаем,Так далёко.Только ветер,Только холод в день ненастный,Только дождь и непогода,Только осень.Без ночлегаУтомились кони, люди,Руки повода не держат.Опускаются бессильно,В сердце сумрак и тревога,Но, когда посмотришь в небо,Даже просто глянешь в небо,Невозможно голубое,Вдруг увидишь на востокеМолодого солнца блеск —И снова даль манит слепая.Встрепенутся дружно кони,В седоках почуяв силу,И поскачут,И заржут, глаза скосивши...И уж надо иль не надоСнова в даль лететь слепую,Не найти, искать, пытаться,Но назад не возвращаться?..А ведь так оно неблизко,Так далёко Золотое Эльдорадо.

* * *

«Что же будет дальше, человек мой странный?Что же будет дальше — ты на полдороге?»Подожди, приятель, дай коням остынуть,Осмотрюсь немного и уйму тревоги.

«Что же будет дальше, человек мой странный?Все ушло сквозь пальцы — и пусты ладони».Погоди, мне ветер что-то напевает,Подожди, приятель, пусть напьются кони.

Только кони мчатся, словно от погони,Ничего не видя, никому не веря.Тонут в песне ветра версты, дни и ночи,И сквозь дымку виден твой последний берег.

* * *

Когда раздоры встанут перед тобою в ряд,Когда проиграешь который раз подряд,Не дай тяжелым мыслям тебя к земле пригнуть,Ведь стоит им поддаться — тогда не дотянуть

Когда на сердце ляжет последний желтый лист,Когда забытый берег загадочен и мглист,Когда растает сказка, как призрак, как мираж,Все начинай сначала, входи в крутой вираж.

Пусть даже годы — мимо, пусть не узнать лица.Пусть даже километры по жизни без конца,Пусть солнце равнодушное сжигает все в пути,А ты шагай упрямо, иди, иди!

* * *

Слеза, подбитое крыло, гремящий ветер, синий чад.Цепь порвалась, слепое зло калечит первобытный сад,И Саломея сто голов отдаст и счастье отсечет,И то, что в сердце так болит, врачуется ее мечом.

Безмерен век, любви полет, слова, вмерзающие в лед,И переход добра во зло, что не прошло, то не пройдет,Тревога юная жива и мертвой правды голова,И вера в вечность, как трава, и память о твоих словах.

Железный звук возник во сне и остро песнь напомнил мнеОб ожиданья долгом дне, о чувстве, вспыхнувшем в огне.День воспаряет до небес, и горизонта грань светла,А тень от прошлого в себе всегда мы носим, словно флаг.

* * *

Мой сын вырастает в моих нереальных снах.Мой сын вырастает в моих волосах седеющих,А я все летаю без устали, спрятав страх,А я все летаю, летаю на бреющем...

А я все кричу и понять не могу молодых,А я умоляю, а я все прошу человечности,А сын мой растет только в мыслях моих седых,А сын мой меня окликает беззвучно из вечности.

А я все кружусь, в чьи-то окна стучусь невпопад,И ветер меня своей песней пронзительной студит.Тянусь я к любви, что исчезла полмира назад,И к сыну тянусь я, которого нет и не будет.

* * *

И прозвучит сирена, словно сигнал к атаке,И ты оружие схватишь и бросишься под обстрел.А это «скорая помощь» тебе подавала знаки,А это звонок с урока в школе соседней звенел.

И острые выстрелы грянут, и раненые споткнутся,И ты ощутишь, как пуля в тело твое вошла.А это вдруг заболело от усталости сердце,А это чужая гордыня вдруг по тебе прошла.

А когда от фугасной бомбы земля задрожит под пыльюИ взрывом тебя накроет — и ни назад, ни вперед,Вот это уж будет вправду. Над тобою расправит крыльяПоследнее пораженье и у жизни тебя заберет.

* * *

Народ мой! На твоем челе расправлю я усталости морщиныИ лягу в пашню, чтобы поле родило,Чтобы взошла на нем и налилась пшеницаИ чтоб у хлебопашца от сердца отлегло.Народ мой! С твоего чела собой я пот стираю,Я — твой огонь. Сгораю снова и снова.Чтоб над слепыми тьмы прервалась власть.Чтоб немые вдруг сказали слово,Чтоб молодая песня пронесласьПо безграничью края молодого...О мой народ! Я жизнь свою кладу тебе на раны,И, сколько хватит сил,Огонь твой понесуВперед,Всегда вперед![19]

Повести

На южном берегу

I

Высокий седоватый человек подошел к пляжникам и уверенным, может, даже слишком уверенным голосом, выдававшим его нерешительность, провозгласил:

— Товарищи! Вынужден вас предупредить, что на протяжении двух недель эта часть пляжа будет занята киносъемочной группой. Поэтому уже завтра вам придется искать другое место!

Реагировали на это объявление по-разному, но похоже — с неудовольствием и раздражением.

— Слушайте, а я хочу сниматься в кино! И Леся вот хочет, и Марта! Возьмите нас. Мы готовые звезды. Я, например, с самого рождения, — повернула к оратору голову чернявая девушка в широкополой шляпе.

Она сидела, поджав ноги по-турецки и скрестив руки на груди. Две ее подруги лежали рядом, с откровенным интересом поглядывая на режиссера.

— Отстань от человека, Зоряна! — с ленцой, но не без кокетства произнесла девушка в узком полосатом купальнике; судя по всему, это и была Леся.

Режиссер остановился возле них.

— Зря вы так. Бывает, именно случай делает актера. Только в нашей картине, к сожалению, почти нет женских ролей. Вот мужских очень много. И мы, безусловно, будем приглашать статистов.

— А о чем ваш фильм? — спросила Зоряна.

— О гражданской войне в Испании. Как там воевал наш земляк, украинец, как влюбился в испанку...

— Ой, как интересно! — восторженно выкрикнула пухленькая Марта и тут же смутилась.

— А мы — в студенческом лагере Львовского политехнического института. Это здесь, в Рабочем уголке. Почти каждый вечер — танцы. Говорят, у нас веселее всего. Появится желание, заглядывайте... — Леся говорила уверенно, четко и в то же время чуть иронично.

— А где же этот ваш лагерь?.. Микола Андриевич, вас Соломко зовет, — послышался вдруг голос за спиной режиссера.

Все повернулись и увидели невысокого стройного парня в плавках. У него были правильные, почти красивые черты лица, черная как смоль шевелюра и небольшие, еще юношеские, усики.

— А, Роберто, и ты уже здесь. Хорошо, сейчас иду. Девочки, это наш актер, Роберто, исполнителе серьезной роли. Немного, правда, ленивый, но славный парень. А это, Роберто, чудные девочки — Леся, Зоряна и Марта...

Режиссер убежал.

Роберто стоял, смущенно переминаясь с ноги на ногу.

Девушки с интересом смотрели на него.

— Садитесь, чего стоите, — сказала Зоряна.

— Да я с ребятами нашими разделся, у тех скал...

— Не сбегут ваши ребята, посидите с нами, а мы вас расспросим про кино. Не удирайте, — попросила и Марта.

Роберто улыбнулся и сел.

А почему вы называетесь Роберто, а так хорошо говорите по-украински? — спросила Леся.

— Потому что я испанец. Но учился в украинской школе в Киеве.

— Испанец? Какой же вы испанец, — удивилась Леся, — если из Киева?

— А мой отец еще мальчиком участвовал в гражданской войне в Испании, приехал в Советский Союз вместе с другом по Интербригаде, женился на его сестре. Ну и остался здесь.

— А ваша мама тоже испанка?

— Да нет же, украинка.

— Ага, значит, вы наполовину испанец, наполовину украинец.

— Да перестань ты с ним спорить! Хочет — пусть будет испанцем, а тебе-то что? — подала сердитую реплику Марта.

— Девочки, ну что вы напали на парня? Пришел человек, так хорошо рассказывает о себе, а вы сразу... Не обращайте внимания, Роберто, они всегда такие языкатые. По себе знаю, не дай бог! — Зоряна старалась сменить тему. — Кстати. Мы из Львовского политехнического, учимся на химико-технологическом. Все трое перешли на второй курс. А вы, наверное, в театральном?

— Я... — Роберто слегка стушевался. — Я еще нигде. Не повезло. Поступал на иностранные языки в Киевский университет и срезался. Уже вторично, ну вот, пока вольная пташка. В кино сейчас. А потом посмотрим. Буду снова работать и готовиться.

— А в армию вас не возьмут?

— Должны были бы как раз в этом году. Но у меня сердце с правой стороны. Сказали, что не возьмут. Оно ничего, нормальное, но с правой стороны.