Майгулль Аксельссон - Лед и вода, вода и лед

Наверное, ее это расстраивало. Трудно сказать. Сюсанна урок за уроком разглядывала ее со спины, благо сидела сзади от нее через две парты, и подмечала некие косвенные признаки. Ногти Ингалиль были теперь так обкусаны, что кончики пальцев казались распухшими, она поправилась, на животе появились складки, к тому же она перестала стричься и мыть голову. По крайней мере, такое возникало впечатление, иногда она приходила в школу с такими засаленными волосами, что виднелись борозды от расчески. Но в остальном было не похоже, что она особенно удручена. Наоборот. Она перестала ходить в юбке и завела себе джинсы. Поначалу каждый понедельник они бывали чистенькие и наглаженные, даже со стрелками, так что в классе ухмылялись и поднимали брови у нее за спиной. Она, видимо, это заметила, потому что в очередной понедельник джинсы были чистые, но совершенно неглаженые. А на прошлой неделе она вылезла из своего старого уродского зимнего пальто и напялила парку военного образца. Зеленую, разумеется, и явно заказанную по почте со складов Министерства обороны, что, в свою очередь, означало, что ее папаша вернулся из «сушилки» и забухал по новой. Парку совершенно очевидно раньше носил кто-то другой, он затянул шнурки так, что она теперь стала похожа на надувной шарик, но Ингалиль этого, естественно, не поняла. Зато нацепила значок Национального фронта освобождения Южного Вьетнама с золотой звездой и надписью «НФО для вьетнамского народа». Откуда она только его взяла? Группы НФО были в других городах, Сюсанна читала об этом в газетах, но не в Ландскроне. Она подняла брови при виде этого значка, проходя по школьному коридору, и насмешливо повела головой в сторону Магган, одной из девчонок, которые вечно за ней таскались. Магган посмотрела на значок, но явно не въехала, судя по всему, даже не знала, что такое НФО, а у Сюсанны, естественно, не было особого желания ее просвещать. Она отвернулась и вошла в класс. Магган потом целый день подлизывалась. Как будто испугалась. Смешно даже.

Сюсанна вздохнула, вытащила зеркало из портфеля, поставила на полочку в телефонной будке и стала выдавливать тональный крем на кончики пальцев. Оливковый. Новый цвет. Здорово, что на свете есть Ева. И здорово, что она так щедро раздает пробники из магазина. Самой Сюсанне никогда бы не хватило денег на тональный крем, и тени, и подводку, и тушь для ресниц, и пудру, и помаду, притом что ей все это совершенно необходимо. Нельзя же разгуливать по-прежнему, в обычном своем виде, среди других обычных девчонок! Надо быть красивой, более чем красивой, самой красивой, раз уж ты — сестра Бьёрна. Ну, двоюродная сестра. Ходить ненакрашенной в будние дни означало разрушить некое волшебство, окружавшее Бьёрна, а значит, окружавшее и ее тоже, а иногда ощущавшееся даже вокруг Биргера и Инес. Не говоря уже об Элси. Она была им окутана, казалось, на ее плечах — сверкающая мантия, заставляющая весь город оборачиваться и глазеть на нее. Она ведь мама Бьёрна. Настоящая мама, а не запасная, как Инес.

Сюсанна сделала шаг назад, тряхнула головой и посмотрела на свое отражение. Бледно-розовые губы. Подведенные глаза, с тонкими стрелками, указывающими на виски. Ставшая ровной кожа светло-бежевого оттенка. Красиво. На самом деле красиво. Она сложила зеркальце и сгребла пробники в портфель, потом повернулась и открыла дверь телефонной будки. Да так и застыла.

Ингалиль как раз проходила мимо. Ингалиль с растянутым в глумливой усмешке ртом — черной чертой на белом лице. Ингалиль, которая не поздоровалась, только едва скользнула взглядом поверх Сюсанны, и тут же одним прыжком нагнала парня, который уже успел обогнать ее на два шага.

Хенрик. Парень из параллельного класса. Неряха и ботан, который никогда не бреет пух над верхней губой.

Вот Ингалиль с ним поравнялась. Вот размашисто вышагивает с ним рядом. Вот повернулась к нему, заблестела глазами, что-то сказала и улыбнулась. В какую-то тысячную долю секунды она метнула взгляд в сторону Сюсанны, а потом наклонилась и что-то шепнула, и этот шепот заставил Хенрика поспешно оглянуться и посмотреть в том же направлении. Он пожал плечами и рассмеялся.

Сюсанна неподвижно стояла в дверях телефонной будки и смотрела на них. Ингалиль вымыла голову, белые кудряшки дрожали и переливались, словно нимб. И теперь она смеялась. Хохотала звонко и пронзительно.

~~~

Щелчок дверного замка. И вот она ушла. Все трое наконец ушли.

Бьёрн откинулся на реечную спинку стула, уставился на серые кухонные шкафчики и слушал, как опускается тишина. Ни гула проезжающей машины не доносилось с улицы. Ни звуков радио от соседей. Никто не смеялся. Было тихо.

Если закрыть глаза, то можно на секунду-другую обмануть себя, что все иначе, что ты — простой гимназист третьего класса, сидящий в самой обычной кухне, обычный коротко стриженный парень, который сейчас поднимется к себе, натянет нормальные вельветовые брюки и только смущенно рассмеется при мысли о клетчатых штанах из шотландки, самый что ни на есть обыкновенный ученик, который скоро, всего через месяц, получит белую студенческую фуражку в награду за три года добросовестной зубрежки, а потом поступит в…

Он открыл глаза и глубоко затянулся сигаретой. Ха, и куда бы он, интересно, поступил, будь он и в самом деле этим стриженым парнем, который всегда учит все уроки? И пожал плечами в ответ. Без понятия. Без малейшего. И ведь так было всегда. Он же никогда не знал, чего хочет. Знал только, чего не хочет.

Как раз теперь он точно знал, чего не хочет. Идти наверх и принимать душ. Не хотел надевать эти попсовые штаны в шотландскую клеточку. Укладывать дорожную сумку. Не хотел, чтобы его забирал гастрольный автобус «Тайфунз». Не хотел, чтобы Ева и Сюсанна ехали в этом автобусе вместе с ним. Хотел бы не слышать голоса Томми, а также Пео, Буссе и Никласа. Хотел бы никогда больше не оказываться со всеми ними в тесных гримерках этих долбаных парковых эстрад. А больше всего на свете не хотел он стоять на сцене и петь одно и то же из вечера в вечер.

Упоение первых месяцев прошло. Гастрольные турне стали повседневностью, и притом довольно унылой. Быть Бьёрном Хальгреном казалось уже совсем не так увлекательно, в том, что все тебя узнают, уже не было ничего приятного, вой девчонок на концертах уже не доставлял удовольствия, а возможность выбрать себе любую из них — особого вожделения. Но он все равно это делал, все равно он почти после каждого концерта брал с собой какую-нибудь девушку в автобус или в гостиничный номер и кидал ей палку. «Кидал палку» было наиболее точное выражение. И тем не менее он делал это, вечер за вечером, ночь за ночью, хотя бы для того, чтобы подразнить Томми, а заодно и Буссе, Пео и Никласа, чтобы увидеть черную зависть в синих глазах Томми, когда Бьёрн поворачивался к самой красивой из всех красивых девчонок, табунившихся вокруг них, и улыбался своей неотразимой улыбкой. У него всегда было право первого выбора. Потому что это ведь он Бьёрн Хальгрен. Только он один.

В их автобусе теперь отчетливо запахло недовольством. Томми жаловался на все и всех, а поскольку Томми жаловался, то жаловались Буссе, Пео и Никлас. На то, что слишком жарко или слишком холодно. Что слишком далеко от кафешки до кафешки по дороге. На паршивые гостиницы, не говоря уже о сценах, на которых приходится выступать. Грузовая платформа на Центральной площади в Алингсосе. Нет, что ли? И какая-то самодельная хреновина в спортзале Арвидшаура. Ходит ходуном под ногами, того и гляди вообще провалишься между этими досками. Не говоря уже об этой новой песенке, которую им Карл-Эрик навялил, это вообще отстой редкостный. С какого бодуна он вдруг вообразил, что тем, кто правда слушает «Тайфунз», нужны песни со шведским текстом? А? И вообще пора бы подумать о качестве. Музыкальном качестве. Потому что они это делают не только ради денег, хоть так и можно подумать, глядя, как некоторые…

Бьёрн перестал отвечать на скулеж Томми. Вместо этого он отворачивался и принимался смотреть в окно автобуса, сидел совершенно молча и неподвижно, никому не показывая своего лица. Притворялся, что не слышит, хотя, естественно, слышал каждое слово и замечал каждую колкость, пытался заставить себя думать о другом, правда, без особого успеха. Думать теперь было трудно, малейший шум, голоса, любые звуки глушили каждую попытку. Только когда становилось совсем тихо, он мог встретиться с самим собой.

Как жизнь?

Не очень.

Да знаю.

Ничего уже не прикалывает. Все превратилось в один долгий четверг.

Угу.

И ведь Томми прав, хоть я никогда и не признаюсь, что это слышал. Я ведь на самом деле не особо музыкален. Могу петь, но не умею слышать музыку так, как Томми. Не понимаю ее. Во всяком случае, так, как он.

Да. Только, может, в этом-то и фишка.

Как это?

Ты такой же, как те, кто слушает. Они ведь тоже не особенно музыкальны. Раз уж слушают вас. Тебя.