Осень в Декадансе - Гамаюн Ульяна

Севу отрядили к громыкиным знакомым, у которых, по словам секретарши, «что-то там сломалось»: поломки эти были явлением регулярным, происходили по средам и пятницам, когда уборщица, шуруя шваброй, нарушала чуткий сон сетевого кабеля. Чтобы исправить положение, достаточно было просто пошевелить провод, но секретарша берегла маникюр, местный сисадмин пребывал в перманентном запое, а все остальные плевать хотели на секретаршу и ее почту. Сева доблестно заменил собой хелпдеск и полюбил эти визиты, беззастенчиво долго копаясь под столом.

Я включил поворот. Справа заметало снегом секретаршин «порш кайен», в узких кругах известный как «каретка куртизанки».

— Забыл тебя поздравить, новорожденный, — встрепенулся Сева, когда мы выехали на утопающий в снегу проспект.

Я молчал, угрюмо глядя на дорогу, где в густом мельтешении снежных хлопьев малиново мигали габаритные огни и деревья нависали с двух сторон, стянутые сетками гирлянд, тяжело давя и прорывая их ветвями. Вдоль витрин, запорошенная снегом, фланировала ходячая реклама, притопывая и жадно прикладываясь к фляжке, которую прятала в складках своей картонной тоги.

— А ты куда?

— Я уволился.

Сева скрестил руки на груди и недоверчиво на меня покосился:

— Зачем?

— С меня хватит.

Сева рывком стянул шапку и взлохматил волосы. Игнорируя его пристальный взгляд, я сосредоточился на дороге. Некоторое время мы ехали молча. Зажегся красный. Зажатый между одинаковыми банально-черными джипами, я выпалил:

— Я сбил человека.

Я рассказал ему все, от бара с собакой до бора с волками; о том, как кунял по дороге, как был совсем один посреди белого сплина и как в каком-то обмороке, сам того не сознавая, сбил человека и поехал дальше.

— Стоп, — запротестовал Сева. — Не так быстро. Ты видел его, этого человека?

— Нет. Про человека я понял только в городе. И вернулся.

— И чего?

— И ничего.

Ничего. Я долго возвращался, погибая в пробках, предельно медленно ползя по запруженному шоссе, стиснутый медлительными автомобилями, которые дымили, не давая дышать и жить. Снег на полях лежал цельным куском, все было длинно, прочно, бесконечно. Безветрие. Убийственная неподвижность. Даже снег не шел. Был момент, когда я уже почти решил бросить все это к чертям собачьим и бежать к проклятому бору прямиком через поля; в каком-то яростном порыве я был готов покончить со всем этим тут же, все оборвать, соскочить на ходу, скатиться кубарем в снег, но вовремя раздумал. Я смирился, как смиряются со жгучей болью, которой нет и не будет исхода. Колонна заиндевелых машин ползла, окутанная паром, невыносимо медленно тянулись белые, белые, белые поля — все это было страшно, — и мне вдруг вспомнились два маленьких целлулоидных мяча из рассказа Кафки, методично прыгающие вверх-вниз по паркету. Кошмар этих двух вечно скачущих мячей безграничен. Быть может, это и есть ад.

Мне же хотелось иного ада — не тихой безысходности, не чахлого болота с квелым ветерком, где дьявол с водянистыми глазами уныло догнивает в тине. В моем аду все дрожало и рушилось, и мрамористые глыбы царапали небо зазубринами, и сизые осколки гор, крошась, сходили на головы грешников снежной лавиной. Я стоял у подножья, бросая вызов стихии, но вместо гнева видел лишь издевку.

Помню, как приехал в бор, теперь торжественно белый и просвечивающий солнцем, как исколесил его вдоль и поперек, часто останавливаясь и ничего не узнавая. Как беспощадно отливали солнцем охристые стволы, как щелкали и бесновались птицы, и перепархивали по грузным гроздьям снега. Когда становилось совсем невмоготу, я в бессильном исступлении сбивал сугробы, рвал рыжую траву и рыл ногами снег, стараясь докопаться до земли. Я рыл, а надо мной с издевкой нависали холодные, хохочущие искрами миры. Прекрасные чертоги парили в вышине, соединяясь снежными гирляндами, ветви ломились от снега и обвисали, и изредка роняли щепотку снега вниз, на головы несчастных, вечно проклятых, затерянных в безмолвии убийц.

На фоне неба, между иглами, плясали искры, и чем восхитительнее был этот танец, тем гаже делалось у меня на душе. Никаких следов происшествия. Ничего похожего на жертву. Ни намека на кровь. Все в снежной дымке. Но вместо облегчения я чувствовал удушье, подкативший к горлу ком, как будто что-то во мне надорвалось и вот-вот осыплется, сойдет лавиной. Во мне рос страх — гнусаво-гаденькое чувство; я ощущал его как отдельный орган, формой напоминающий селезенку, ноздреватый и серый, как каменноугольный кокс. Еще немного — и я бы зашелся в грубом гортанном крике, но вспомнил вдруг вчерашнего официанта: отчего-то мне вообразилось, что он подскажет, где искать, и даже вежливо препроводит к месту происшествия.

Но бар исчез. Я не нашел ни мусорного бака, ни скрипучего фонаря, ни своего капустного подношения, а пес давно ушел по заповедным тропам, за белые горы с рыжими перелесками. Ничего. Никого.

— Откуда ты знаешь, что кого-то сбил?

— Знаю, и все. Я сбил человека.

— Какого? — невозмутимо потянулся Сева, сцепив руки на затылке.

— Просто… человека.

— Человека, — он покачал головой, снисходительно улыбаясь. — А бумер? Ты его осмотрел? Следы есть?

— Я поцеловался с фордом по пути в бор.

— Машинку все равно нужно осмотреть.

— Зачем? Если я твердо знаю, что сбил человека.

— С фига ли там вообще люди могли нарисоваться? В лесу, зимой, ночью?

— Это было утром. Около шести.

— Сути не меняет.

— Ну а кто это мог быть, по-твоему?

— Коряга. Или животное. Серебряное копытце какое-нибудь.

— Удар был сильный. И там не водятся «копытца», там даже белок нет. Там только жирное ехидное воронье.

— Не факт. Ты недооцениваешь природные богатства родного края. Наша фауна и не такое может породить… Мало ли причин для удара, на наших-то колдобинах.

— Там был поворот и дорожный знак под сосновой веткой. Я вот только сейчас это вспомнил… Ветка и поворот.

— Езжай на место преступления. Найдем твой поворот и твою бездыханную жертву.

— Это мог быть какой-нибудь бомж.

— Или гном, ходивший за хворостом. И теперь они там у себя под горой собирают народное ополчение.

— Или старуха какая-нибудь, немощная и полуслепая… — бормотал я.

— Будем надеяться, что это был абсолютно здоровый, трезвый, одинокий, бездетный и благополучный мужчина во цвете лет, — ухмыльнулся Сева, но, поймав мой взгляд, осекся. — Да ладно тебе, не парься. Никого ты не сбивал.

Некоторое время мы ехали молча, и Сева продолжал сверлить меня насмешливым взглядом.

— Не нравятся мне твои вываливающиеся старухи, — покачал головой он. — Дурной знак.

— Мне нужно с повинной идти.

— В ментуру? Они тебя там с праздничной кутьей дожидаются. Накормят до отвала. Будете вместе колядки петь и водить хороводы в наручниках.

— У меня нет другого выхода.

— Бред. Даже если допустить, что все так и было, никто тебя не видел. Никто не настучит. Никто не знает об этом.

— Я знаю. Этого достаточно. Я сбил человека.

— Может, он живой, твой человек. Встал себе, отряхнул снежок и почапал, прихрамывая, в родную деревню.

— Удар был сильный. Я убил его.

— Где же труп?

— Вот это я и пытаюсь выяснить. Может, уже увезли.

— Угу, быстро подсуетились. Шустрые снежные человечки. Санитары леса.

Приехав в бор, мы почти сразу увидели знак под сосной. Я выскочил из машины и, проваливаясь в сугробы, побежал к нему. Он был слегка покосившийся, с налипшим кое-где снегом. Я долго вглядывался, нехотя наводя резкость. Подоспевший Сева, тяжело дыша, тоже какое-то время вглядывался, затем тихо присвистнул:

— Ну ты попал, старик.

Я посмотрел на двух отчетливо-черных бегущих человечков. Осторожно, дети.

— Стоп. Какие тут могут быть дети? — растерянно пробормотал Сева. — Откуда им взяться? Ни жилья, ни школы… И тела нет.

Я встал и запустил снежком в бегущих черных сволочей. Потом, пошатываясь, подошел к знаку и принялся спокойно, с методичным остервенением дубасить по трубе ногой. Труба гудела. Кажется, Сева меня оттаскивал. Примерно тогда же я упал и наелся снега. Боли я не ощущал, как, впрочем, и всей правой ноги. Он уволок меня к машине, что-то доказывая, а я молчал и мрачно переваривал съеденный снег.