Почтовая открытка - Берест Анна

Я схватила папку с письмом.

Уважаемый господин директор!

Я имею честь сообщить Вам, что после ареста семьи Рабиновичей (…) Две свиньи вместе с обнаруженным зерном сейчас находятся у г-на Жана Фошера…

— Надо было раньше догадаться. Мы же говорили об этом в машине.

— Посмотри в «Желтых страницах», может быть, найдется адрес этого Фошера. Надо обязательно с ним встретиться.

Я посмотрела в зеркало заднего вида, и у меня возникло смутное ощущение, что за нами следят. Я вышла из машины, хотелось размяться и подышать воздухом. Сзади зашумел мотор. Я зашла на сайт «Желтых страниц», но никаких следов Жана Фошера не обнаружила. Однако, введя просто фамилию Фошер, без имени, увидела на мобильном телефоне адрес.

— Что там? — спросила мама, заметив выражение моего лица.

— Господин Фошер, улица Птишмен, одиннадцать. Мы только что там проезжали.

Леля завела мотор, и мы поехали по тем же самым дорогам. Сердца у нас обеих колотились так, словно мы сознательно мчались навстречу большой опасности.

— Если сказать, что мы — родня Рабиновичей, нас ни за что не пустят в дом.

— Придется что-то придумывать. Но что? У тебя есть какие-нибудь идеи?

— Никаких.

— Ну, мы должны найти предлог, чтобы он привел нас в гостиную и показал свой рояль…

— Можем сказать, что мы коллекционируем рояли?

— Нет, звучит подозрительно… Но можно сказать, что мы антиквары. Вот. Что оцениваем разные предметы, и если ему интересно…

— А вдруг он откажется?

Я нажала на звонок с фамилией Фошер. Из дома вышел пожилой, отлично сохранившийся мужчина в прекрасно отглаженной одежде. На улице вдруг стало тихо.

— Здравствуйте, — довольно любезно сказал он.

Мужчина был ухожен, чисто выбрит, щеки лоснились — явно от хорошего увлажняющего крема, волосы аккуратно подстрижены. В саду я заметила странную, крайне уродливую скульптуру. Она подсказала мне идею.

— Здравствуйте, месье, извините за беспокойство, мы работаем в Центре Помпиду в Париже, возможно, вы слышали о таком?

— Это, кажется, музей.

— Да, мы готовим большую выставку одного современного художника. Вы вообще интересуетесь искусством?

— Да, — сказал он и пригладил волосы, — ну то есть как любитель…

— Тогда вы поймете нашу просьбу. Наш художник работает со старыми фотографиями. Точнее, с фотографиями тридцатых годов.

Мама кивала при каждом моем слове, не сводя с мужчины глаз.

— И наша задача — находить для него фотографии того периода на антикварных развалах или в частных домах…

Мужчина внимательно слушал. Строго нахмуренные брови и скрещенные на груди руки свидетельствовали о том, что он не из тех, кому можно скормить всякие бредни.

— Для инсталляции нужно много фотографий того периода…

— Мы выкупаем снимки по цене от двух до трех тысяч евро, — сказала Леля.

Я посмотрела на маму с некоторым удивлением.

— Правда? — спросил мужчина. — Но о каких снимках речь?

— О, это могут быть пейзажи, фотографии памятников или просто семейные снимки… — сказала я, — но только тридцатых годов.

— Мы платим наличными, — добавила мама.

— Послушайте, — ответил приятно удивленный мужчина. — Кажется, у меня найдутся фотографии тех лет, могу их вам показать… — Он снова провел рукой по волосам и улыбнулся, показав необыкновенно белые зубы. — Подождите меня в гостиной, я посмотрю, все вещи в кабинете.

В гостиной мы сразу увидели его. Рояль. Великолепный рояль из розового дерева. Он стоял просто для украшения, как предмет обстановки. На его крышке, на кружевной салфетке, красовались выставленные в ряд фарфоровые статуэтки. Инструмент казался слишком внушительным для любительского музицирования, но что это был за рояль — четверть или три четверти, — определить невозможно. Играть на таком мог лишь опытный пианист. Рояль был величественный, с двумя позолоченными педалями в форме капель, на лакированном дереве проступали резные буквы PLEYEL. Клавиши из слоновой кости и черного дерева блестели как новенькие. И тень Эммы, сидящей на табурете, как будто обернулась к нам и тихо выдохнула: «Наконец-то вы пришли».

В комнату вошел господин Фошер. Ему показалось странным, что мы рассматриваем его рояль, и совсем не понравилось.

— У вас красивый инструмент, и, кажется, старинный, — сказала я, стараясь скрыть волнение.

— Вы тоже так считаете? — спросил он, — Вот, я нашел несколько фотографий, которые могут вас заинтересовать.

— Это семейный инструмент? — поинтересовалась мама.

— Да, да, — ответил он несколько поспешно. — Вот посмотрите, эти фотографии сделаны в тридцатых годах в нашей деревне. Думаю, они вас заинтересуют.

Фошер выглядел очень довольным своей находкой и улыбался во все свои белые зубы. Он протянул нам коробку, и мы обнаружили в ней около двадцати снимков. Фотографии дома Рабиновичей, фотографии сада Рабиновичей, цветочных клумб Рабиновичей, живности Рабиновичей… Мама изменилась в лице. Повисла томительная пауза. Ощущать рояль у себя за спиной было почти невыносимо.

— Есть еще одно фото в рамке, сейчас принесу.

На дне коробки мама увидела фотографию Жака, снятую возле колодца в то лето, когда приезжал Нахман и помогал ему разбить сад. Жак гордо опирается на тачку и смотрит прямо в объектив. Улыбается отцу. На нем короткие штанишки.

Леля взяла фотографию в руки, наклонилась или, скорее, уронила голову, и по щекам у нее заструились слезы.

Хозяин явно не был в ответе ни за войну, ни за своих родителей, ни за присвоенное имущество. Но мы все равно чувствовали, как в душе поднимается волна гнева. Он вернулся с фотографией дома Рабиновичей, красивым снимком в рамке, несомненно тем самым, что сняли со стены перед въездом новой хозяйки, с которой недавно познакомилась Леля.

— А кто здесь на фотографии? Может, ваш отец? — спросила Леля, указывая на Жака.

Господин Фошер вообще перестал что-либо понимать. Ни отчего мать плачет, ни отчего она так строго с ним разговаривает.

— Нет, это какие-то друзья родителей…

— Вот как. И близкие друзья?

— Наверное, да, мальчик вроде бы жил по соседству.

Я попыталась как-то урегулировать ситуацию, объяснить мамин интерес.

— Мы все это у вас спрашиваем, потому что есть проблема прав. Разрешение на использование фотографии должны дать потомки. Вы их знаете?

— Но их нет.

— Чего нет?

— Нет потомков.

— А, — сказала я, пытаясь скрыть смятение. — По крайней мере, это решает проблему.

— Вы уверены, что потомков нет? — Леля задала этот вопрос так агрессивно, что мужчина насторожился.

— Повторите, как называется ваша галерея?

— Это не галерея, это музей современного искусства, — пробормотала я.

— А на какого именно художника вы работаете?

Я должна была быстро найти ответ, потому что Леля совсем отключилась. Вдруг меня озарило:

— Кристиан Болтански, знаете такого?

— Нет, а как пишется? Я посмотрю в интернете, — подозрительно сказал Фошер, доставая мобильный телефон.

— Как слышится: Бол-тан-ски.

Он набрал фамилию в телефоне и начал вслух читать статью из «Википедии».

— Я никогда о нем не слышал, — сказал он, — но, похоже, интересный художник…

В соседней комнате зазвонил телефон, и мужчина встал.

— Вы пока смотрите, а я отвечу на звонок. — Он оставил нас в комнате одних.

Пользуясь случаем, Леля схватила со дна обувной коробки несколько фотографий и сунула к себе в сумочку. Видя, что она делает, я вспомнила детство. Мать всегда так поступала в кафе и бистро: утаскивала кусочки сахара и прятала в сумке вместе с пакетиками соли, перца и горчицы. Нельзя сказать, что она воровала, они ведь все равно предназначались для посетителей. Вернувшись домой, мама складывала добычу в железную коробку из-под бретонских песочных галет, которая стояла на кухне. Спустя много лет я посмотрела фильм Марселин Лоридан-Ивенс «Лужок с березами» и поняла, откуда все идет, когда в одной сцене героиня Анук Эме крадет из отеля чайную ложечку.