Морли Каллаган - Радость на небесах. Тихий уголок. И снова к солнцу

— Я подумал, Ал, — сказал он наконец, — и решил, что у вас получится нечто стоящее.

— Вы правда так считаете?

— Да.

— Можно я задам вам один вопрос?

— Задавайте.

— До сих пор, — сказал Ал, — вас удовлетворяло, что вы были безвестны. Один из тех ваятелей, что работали в Шартрском соборе. Для нас они такие, какими предстают в свете своих творений, вы понимаете меня. Но теперь…

— Возможно, мне хотелось бы увидеть себя в том свете, в какой поместите меня вы, — перебил его Шор, пожимая плечами. — Я знаю, это будет интересно. А потому, если я могу как-то помочь вам выбрать верное направление…

— Конечно, можете, — быстро сказала Лиза и наклонилась ближе к Шору. Ее красивое лицо загорелось мягким, лукавым, манящим оживлением. Длинное ожерелье скользнуло по ее груди.

— Лиза, — сказал Ал, — разреши все-таки мне самому.

Она резко выпрямилась, думая, что ослышалась.

— Могу я говорить прямо, мистер Шор? — спросил Ал.

— Давайте.

— Вы носите двубортные пиджаки. Сейчас вас можно было бы принять за председателя какого-нибудь правления. Район, где вы живете, — это район биржевых дельцов и рантье, и вы, кажется, чувствуете себя среди них как дома. Извините меня… я хотел сказать… — Он запнулся. — Теперь, когда вы в центре внимания, что-нибудь переменилось?

— Да, — сказал Шор улыбаясь. — Меня пригласили приехать как-нибудь вечером в университет и побеседовать со студентами.

— Вы поедете?

— Нет.

— И это все?

— Ну, редактор «Ивнинг уорлд» попросил меня написать большой очерк для их воскресного приложения все о том же — о моем родном городе. А что именно я напишу, они полностью оставляют на мое усмотрение.

— Так почему бы вам не взяться за очерк?

— Но к какой теме я его привяжу?

— Значит, что-то должно вас задеть по-настоящему?

— Какой смысл писать или говорить о том, что по-настоящему не задевает?

— Мне очень хочется, чтобы вы написали. Какие будут заголовки!

— Я не нуждаюсь в заголовках.

— Одно ваше имя — уже заголовок. Да и как может быть иначе?

— Дело в том, Лиза, — сказал Шор, оборачиваясь к ней с иронической усмешкой, — что Ал, по-моему, никак не возьмет в толк, почему бы мне не заработать себе газетных заголовков, пырнув жену ножом в живот, и почему я не устраиваю пьяных скандалов в барах. Верно, Ал? И не дрался со львами врукопашную в Африке? — Он презрительно фыркнул. — Ради чего? Чтобы меня здесь обожали, как местную знаменитость? Кем бы я был в таком случае?

— Городской шлюхой, мне кажется, — весело сказала Лиза.

— Вот именно, Лиза.

— Тем не менее вы — странный плод для такого города, — упрямо сказал Ал. — Не могу понять, откуда вы взялись?

— Откуда я взялся? — повторил Шор в полном недоумении. — Господи! Так вы это от меня хотите услышать? — Ал ничего не ответил, и Шор продолжал мягко: — Почему у вас карие глаза, Ал? Почему птицы улетают на юг и не сбиваются с дороги? Почему вам встретилась Лиза?

Покраснев, в упор глядя на Шора, Ал, казалось, твердил ему своим взглядом: «Откройтесь, мистер Шор, ну откройтесь же!»

— Я создаю мои притчи, наблюдаю, как происходят маленькие, незаметные события, — продолжал Шор, — и стараюсь запечатлеть их. Ну а потом, возможно, явится какой-нибудь умник и начнет рассуждать о символах. Символы? Все это вместе — символ. Все целиком. И если есть здесь какая-то магия, то она воплощается в том, как воображение соединяет каждую жизнь воедино. Вашу точно так же, как мою. Возможно, я вижу что-то в баре или в соборе. Возможно, какой-нибудь человек рассказывает мне о чем-то… о том, что происходит и тревожит его. Возьмите, например, мою книгу…

Наклонясь ближе к Лизе, следя за сменой выражений на ее лице, лучащемся теплотой и ожиданием, он убыстрял и замедлял ритм своего рассказа, согласно с тем, как менялось ее лицо, как вдруг вспыхивали ее глаза, как она смеялась. Ал заметил, что, рассказывая обо всем и обо всех, Шор по-прежнему ничего не говорил о себе. А время уже приближалось к десяти, и официанты выжидательно маячили в отдалении. Мимо их столика, направляясь к дверям, прошли двое высоких седых богатых адвокатов с припухшими глазами — Барнс и Орлиф. Они поклонились мистеру Шору, оглядывая его и людей, с которыми он ужинал, без прежней дружеской фамильярности. Они прочитали дискуссию о нем в газетах.

— Привет! — весело окликнул их Шор, но они только еще раз поклонились. — Что я им сделал? — спросил Шор с недоумением.

— Двое ваших почитателей? — поинтересовался Ал.

— Я учился с ними в юридическом колледже, — сказал Шор, и взгляд его замкнулся. Потом, снова став самим собой, он произнес с довольным вздохом: — Прекрасный вечер, но мне пора домой. Через час будет звонить из Мексики жена.

— Я очень вам обязан, мистер Шор, — сказал Ал. — Очень. Может быть, теперь мне следует поговорить с вашей женой?

— Так и поговорите с ней, Ал.

— А когда?

— Примерно через месяц.

У вешалки, когда Шор брал шляпу, Ал сказал:

— А мне было пришла в голову сумасшедшая мысль, что вы согласитесь пойти с нами в «Баржу» послушать Санни и Брауни. Приобщитесь чуточку к нашей жизни, мистер Шор!

— Если это ваша жизнь, то я к ней давно приобщился. Они же мне ровесники, правда? — спросил он. — И в «Барже» я бывал не раз.

Они вышли из дверей гостиницы и остановились. По ту сторону улицы двое мужчин и статная блондинка вошли в бар — блондинка держала под руки их обоих. Мимо шаркающей походкой брел человек в странной, почти квадратной меховой шапке и в очках. Жидкие седые космы падали ему на воротник. Похож на нищего, сломленного жизнью эмигранта. Тупо глядя перед собой, старик прошаркал дальше по тротуару.

— О господи! — сказал Шор. — Это же Уилфред Гринберг, музыкант. Я его не узнал. Сейчас и не верится, — сказал он, — но в колледже я присутствовал на вечеринке, где играл Гринберг. А кончилось все стрип-покером, и Гринберг остался в нижнем белье. Дело было летом, но Гринберг был в кальсонах. Последние годы мы не попадались друг другу на глаза. И вот теперь он прошел мимо меня, — сказал Шор, — а я его едва узнал. Почему он вдруг стал таким старым… нет, таким чужим? Это жизнь с ним такое сделала? — Он невесело улыбнулся. — Но, может, и со мной тоже? Ведь и он меня не узнал. — Он ободряюще сжал локоть Ала. — Ну, Ал, дерзайте. Спокойной ночи, Лиза.

— Спокойной ночи, — сказала она нежно, положила руки ему на плечи и по европейскому обычаю поцеловала в обе щеки. Попятившись, он поглядел на нее странным взглядом, с тем же проблеском испуга, как в тот вечер, когда она остановила его на улице.

— Я знаю, Ал, иногда бывает очень трудно сразу шагнуть в нужном направлении, — сказал он. — Может быть, вы покажете мне вашу первую главу? Позвоните мне, хорошо?

— Нет-нет. Это значило бы непростительно злоупотребить вашей любезностью.

— Нисколько. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. Мы чудесно поговорили, мистер Шор.

— Спокойной ночи, Лиза! — Шор подошел к краю тротуара, и швейцар распахнул дверцу такси.

— А ведь он красивый! — сказала Лиза. — Ал, он тебя полностью принял.

— Мне кажется, да.

— И знаешь, что еще? Я на него действую.

— Ты на всех действуешь, как же!

— Это другое… я такие вещи чувствую, — сказала она. — И не ошибаюсь.

— Чего ты ему наговорила, Лиза?

— Когда?

— В тот вечер, когда ходила к нему.

— Да я только про книгу с ним говорила.

— Ты сказала ему, что я зашел в тупик. Черт подери, Лиза! Это нестерпимо. Что я — калека?

— Ал, я люблю тебя.

— Ладно. Только не вмешивайся.

— Ведь теперь он готов даже работать с тобой.

— Свою работу я сделаю сам.

— Но он поможет тебе.

— Я не нуждаюсь в его помощи. Я доискиваюсь того, чего он сам не может знать.

— Ну хорошо, Ал, — сказала она и прильнула к нему, окутывая его своей нежностью, вызывая в нем угрызения и стыд. Но даже в эту минуту его занимала новая мысль: «Что сталось бы с Шором-художником, если бы читатели полюбили его, как меня — Лиза?»

— Погоди, — сказал он. — Я оставил там книгу.

— Это же дешевое издание, — сказала она, но он вернулся в ресторан.

Улыбающийся официант вручил ему книгу, и он побежал назад к Лизе.

— Мысли просто вихрем мчатся в голове, — сказал он. — Пошли!

Обняв Лизу за талию, он повел ее через улицу к машине. Потом остановился и посмотрел вокруг. Внезапно ему захотелось остаться одному, подумать, сосредоточиться.

— Ты отдаешь себе отчет, Лиза, что Шор, когда был студентом, бродил в двух-трех кварталах отсюда? Его первые рассказы навеяны здешней жизнью. Его нарушители закона… неужели он был одним из них? Что-то потрясло его именно здесь, а не позже — в Риме, Париже или Мехико. Именно здесь, Лиза! Я мог бы пройти по этим улицам… пройти по его жизни!