Мюриэл Спарк - Избранное - Романы. Повесть. Рассказы

— Фашисты, мисс Броди.

Они были все в черном и маршировали, держа безукоризненное равнение, одинаково выбросив вперед правую руку, а Муссолини стоял на возвышении, как учительница физкультуры или вожатая скаутов, и наблюдал за ними. Муссолини, создав фашистские отряды, положил конец безработице и грязи на улицах. Когда они подходили к концу Мидл-Медоу, Сэнди пришло в голову, что их клан — это отряд фашистов мисс Броди, и не просто потому, что они тоже идут строем, как заметил бы даже случайный прохожий, а потому, что сведены в отряд, служащий целям мисс Броди и по-своему равняющийся на нее. В этом не было ничего особенного, но Сэнди все же показалось, что в неодобрительном отношении мисс Броди к скаутам сквозила ревность — тут была какая-то непоследовательность, нелогичность. Может быть, скауты внушали опасение как конкурирующая фашистская организация и мисс Броди не могла вынести этой мысли? Сэнди подумала, что, вероятно, имеет смысл вступить в брауни. Но тотчас же ее снова охватил страх отбиться от стада, и ей пришлось отбросить эту мысль, потому что она любила мисс Броди.

«С тобой хорошо дружить, Сэнди, — сказал Алан Брек, с хрустом давя сапогом осколки стекла на залитом кровью полу корабельной рубки. Взяв со стола нож, он срезал со своей куртки серебряную пуговицу. — Где бы ты ни показала эту пуговицу, — сказал он, — друзья Алана Брека придут к тебе на выручку».

— Повернем направо, — сказала мисс Броди.

Они пришли в Старый город, район Эдинбурга, который девочки знали плохо, потому что никто из их родителей не интересовался историей настолько, чтобы повести своего ребенка в зловонный лабиринт трущоб, составлявших в то время Старый город. Кэнонгейт, Грассмаркет, Лаунмаркет — эти названия ассоциировались с угрюмым районом насилия и отчаяния. «Бандит с Лаунмаркета приговорен к тюремному заключению» — подобные заголовки часто попадались в эдинбургских газетах. Только Юнис Гардинер и Моника Дуглас уже бывали на Королевской Миле, переходя пешком Хай-стрит на обратном пути из Эдинбургского замка или из дворца Холируд[17]. Дядя Сэнди возил ее в Холируд на машине, и она видела очень короткую и слишком широкую кровать, на которой спала Мария Стюарт, и крошечную, меньше, чем буфетная в доме у Сэнди, комнатку, где королева играла в карты с Риччо.

Они вышли на большую площадь Грассмаркет, где находился Замок, вообще-то его было видно отовсюду: он возвышался в широком проеме между домами, где раньше жила знать. Здесь Сэнди впервые испытала чувство, какое охватывает человека, попадающего в чужую страну: непривычные запахи и краски, незнакомые нищие. На холодной как лед мостовой сидел какой-то человек — просто сидел. Толпа мальчишек — некоторые из них босиком — играла в войну, и они прокричали что-то вслед лиловому выводку мисс Броди. Девочки не слыхали раньше подобных выражений, но справедливо догадались, что они неприличны. Дети и женщины в платках выходили из темных закоулков и снова скрывались в них. Сэнди обнаружила, что от изумления взяла Мэри за руку. Все остальные девочки тоже держались за руки, а мисс Броди говорила об истории. Они шли дальше по Хай-стрит.

— Джон Нокс[18], — говорила тем временем мисс Броди, — был озлобленным человеком. Он никогда не чувствовал себя непринужденно в обществе веселой французской королевы [19]. Мы, эдинбуржцы, многим обязаны французам. Мы — европейцы.

Вокруг стояла неимоверная вонь. Впереди на Хай-стрит посреди дороги собралась толпа.

— Проходите мимо спокойно, — сказала мисс Броди.

Толпа окружила кольцом мужчину и женщину. Они кричали друг на друга, и мужчина дважды ударил женщину по голове. Какая-то другая женщина, очень маленькая, с короткими черными волосами и красным лицом с большим ртом, подошла к мужчине и, взяв его за руку, сказала:

— Я буду твоим мужем.

Всю жизнь потом Сэнди часто вспоминала этот эпизод и терялась в догадках, потому что была совершенно уверена, что маленькая женщина сказала именно «я буду твоим мужем», а не «я буду твоей женой», но объяснения она так и не нашла.

И много раз в своей жизни Сэнди, разговаривая с людьми, чье детство прошло в Эдинбурге, с удивлением сознавала, что существуют другие Эдинбурги, совсем не похожие на ее Эдинбург и связанные с ним только общими названиями районов, улиц и памятников. Точно так же существовали и другие тридцатые годы. Поэтому, когда Сэнди было уже под сорок и ей наконец разрешили принимать многочисленных визитеров — такой поток гостей противоречил монастырскому уставу, но для Сэнди благодаря ее трактату было сделано особое исключение — и когда очередной посетитель сказал: «Я учился в школе в Эдинбурге, вероятно, тогда же, когда и вы, сестра Елена», Сэнди, к тому времени уже несколько лет звавшаяся в монастыре Преображения сестрой Еленой, ухватившись по обыкновению за прутья решетки и вглядываясь в него маленькими тусклыми глазками, попросила рассказать про его школьные годы, про школу, в которой он учился, и про Эдинбург, каким он его знал. И опять выяснилось, что его Эдинбург не похож на Эдинбург Сэнди. Он учился в школе-интернате, холодном и сером здании. Его учили надменные англичане или «почти англичане», как сказал этот посетитель, получившие образование в третьеразрядных колледжах. Сэнди не помнила, чтобы ее когда-нибудь интересовало, где получили образование ее учителя, а школа всегда представлялась ей залитой солнцем, а зимой — мягким перламутровым светом. «Но Эдинбург, — продолжал посетитель, — был красивым городом, красивее, чем сейчас. Конечно, трущобы теперь расчистили. Я больше всего любил Старый город. Нам очень нравилось рыскать по Грассмаркету. А что касается архитектуры, то в Европе нет города красивее».

— Нас однажды водили на прогулку через Кэнонгейт, — сказала ему Сэнди, — но меня напугала нищета.

— Что поделать, тридцатые годы. Скажите, сестра Елена, что, по-вашему, оказало на вас самое сильное влияние в тридцатые годы? Я имею в виду, когда вам было лет четырнадцать-пятнадцать. Вы читали Одена и Элиота?

— Нет, — ответила Сэнди.

— Мы, мальчики, были, конечно, помешаны на Одене и других поэтах его круга. Мы мечтали убежать в Испанию, сражаться на войне. На стороне республиканцев, разумеется. А в вашей школе во время гражданской войны в Испании все тоже разделились на два лагеря?

— Не совсем так, — сказала Сэнди. — У нас все было иначе.

— Вы тогда, конечно, еще не были католичкой?

— Нет.

— Влияние, которое оказывают на нас в юности, очень важно, — заметил посетитель.

— О да, — сказала Сэнди, — даже если это влияние вызывает протест.

— Что же на вас больше всего повлияло тогда, сестра Елена? Политика, личная жизнь? А может, это был кальвинизм?

— Нет, — ответила Сэнди. — Это была некая мисс Броди в расцвете лет.

Она вцепилась в чугунные прутья, как будто ей хотелось вырваться из зарешеченной темной комнаты. Сэнди не отличалась сдержанностью, присущей другим монахиням, которые принимали своих редких посетителей, сидя в глубине темных келий со сложенными на коленях руками. Сэнди всегда наклонялась вперед и, судорожно вцепившись в прутья решетки, вглядывалась в лица собеседников, а другие монахини, наблюдая это, говорили, что сестре Елене приходится нести тяжкое бремя с тех пор, как вышла ее книга о психологии, имевшая такой неожиданный и шумный успех. Но для Сэнди было сделано особое исключение, и, вцепившись в решетку, она беседовала с избранными посетителями: психологами, людьми, задумавшими принять католичество, дамами из великосветских журналов, учеными. Все они расспрашивали Сэнди про ее необычный трактат о природе нравственного восприятия, названный «Преображение банального».

— Мы не пойдем в Сент-Джайлз, — сказала мисс Броди, — потому что уже поздно. Но я полагаю, вы все бывали в этом соборе.

Почти все они действительно бывали в Сент-Джайлзе и видели древние, ветхие знамена в пятнах крови. Сэнди не была в соборе, но ей и не хотелось туда идти. Старые эдинбургские церкви пугали ее: сложенные из темного камня, почти того же цвета, что и скала, на которой стоял Замок, они важно грозили пальцами шпилей.

Мисс Броди как-то раз показала девочкам открытку с видом Кёльнского собора — похожий на свадебный торт, он, казалось, был построен для развлечений, праздников и пиров, которые Блудный сын закатывал в начале своих странствий. Но внутри в шотландских церквах было не страшно, потому что во время служб там собирались люди, а никакие не духи. Сэнди, Роз Стэнли и Моника Дуглас росли в верующих, хотя и не часто посещающих церковь семьях. Дженни Грэй и Мэри Макгрегор были пресвитерианками и ходили в воскресную школу. Юнис Гардинер принадлежала к епископальной церкви и утверждала, что верит не в Христа, а в Отца, Сына и Святого Духа. Поскольку Сэнди верила в духов, Святой Дух ее вполне устраивал. В ту зиму вопрос о религии был поднят самой мисс Броди, которая, хотя по-прежнему, как и в юности, придерживалась строгих устоев шотландской церкви и соблюдала воскресенье, теперь, в расцвете лет, стала ходить в университет на вечерние занятия по сравнительной религии. В связи с этим ее ученицам рассказывалось обо всем, что узнавала она сама, и они впервые услышали, что некоторые порядочные люди не верят ни в бога, ни даже в аллаха. Но от девочек требовали, чтобы они прилежно учили Библию, потому что в ней заложены Истина и Доброта, и читали ее вслух, чтобы ощутить ее Красоту.