Отрада округлых вещей - Зетц Клеменс Й.

— Не attack us. And not go away,[88] — объяснил Тони.

Разумеется, я знал, что на самом деле Тони совсем не так плохо говорит по-английски, но понял, зачем он это делает: чем меньше словарный запас, тем меньше поводов для столкновения.

— Не is not right, — ответила женщина. — You hurt him![89]

Затем последовало несколько фраз на итальянском.

— Sorry, — сказал Тони. — But he attack us. Not other way round.[90]

— О, Мадонна, — выдохнула женщина.

Она отерла уголки глаз. Оказывается, она плакала. Мне от всего этого стало неловко, и я спросил: «Is he Albanian?»[91]

Женщина посмотрела на меня так, будто я спятил.

— Не attack us, — повторил Тони.

Женщина попыталась поднять своего мужа, но тот обмяк и медленно осел, напрасно она тянула его за руку. В конце концов она сдалась и только сдернула с него грязный серый пиджак. Открыв хозяйственную сумку, она достала оттуда другую одежду и принялась переодевать мужа. Тот не сопротивлялся. Она подождала, желая убедиться, что чистая одежда на него подействовала, потом снова попробовала его поднять, и действительно, на сей раз это ей удалось. Он еще немного пошатывался, но не падал, переставлял ноги и кое-как зашагал.

— Sorry for the trouble,[92] — сказал Эрвин и отошел в сторону.

— Да, sorry, — подхватил Тони.

Теперь мне показалось немного смешным, что мысленно я называл этого человека албанцем.

Так как же его зовут, спросил я. Но женщина уводила его молча, не обращая на меня внимания. Дело у них шло небыстро, потому что муж ее постоянно кренился то в одну, то в другую сторону, но женщина, несомненно, имела некоторый опыт, умело поддерживала его и вовремя возвращала в вертикальное положение.

Минут через двадцать им пришлось сделать перерыв. Мужчина сел на бордюр. Мы по-прежнему стояли и ждали. Три пары глаз на ночной улице. Тут появился какой-то пожилой человек — он проезжал на велосипеде и остановился, узнав эту пару. Остановившись, он посмотрел на нас, ничего не понял из увиденного и стал расспрашивать женщину. Она показала в нашу сторону и принялась объяснять.

— Черт, — сказал Тони. — Он идет сюда, к нам.

И спрятался за Эрвина.

Но пожилой человек повел себя вполне дружелюбно. Он воздвигся перед нами и строгим тоном осведомился, что здесь произошло, однако когда мы спокойно, никого не обвиняя, все ему объяснили, он явно успокоился. «Бедный Маттео», — вздохнул он, покачав головой и указывая на сидящего на асфальте «албанца». «Так вот, значит, как его зовут», — сказал я. «Si, Маттео», — повторил он. А откуда мы? Из Австрии. Ах, вот как, он знает немного по-немецки. Он продемонстрировал нам свои познания, и мы его похвалили. Фразы почему-то были сплошь о фруктах. Он вернулся к сидевшей поодаль паре и заговорил с ними, качая головой и успокаивающе разводя руками. Наше присутствие было уже лишним. А потому, подождав еще столько, сколько подсказывала вежливость, мы вернулись назад в отель.

Ночью с моря принесся дождь. Иногда откуда-то издали доносился гром, но по большей части я слышал только непрерывную барабанную дробь дождевых капель о подоконник — тихий стук моего личного счетчика Гейгера, отмечающего уходящие ночные часы. Итак, утром мы едем домой. Нам предстояло еще закупить еды на дорогу. Чем сильнее наваливалась усталость, тем больше овладевали фантазии о том, как я точно попадаю албанцу в кадык, ребром ладони, несколько раз подряд. Соскальзывая наконец в сон, я успел заметить, как далекая гроза испещрила пятнами все плоды во фруктовой вазе на столе.

Когда я проснулся — около семи — за окном уже бушевало солнце. Подушка насквозь промокла от пота. В узеньких переулках возле отеля перекрикивались дети, кроме того, откуда-то доносился такой скрежет, словно все человечество этим утром отправилось куда-то на дребезжащих телегах. Я заметил, что мои наручные часы — я забыл снять их на ночь — отбрасывают крохотный солнечный зайчик, и какое-то время играл, запуская его туда-сюда по стенам, на радость воображаемой кошке. Потом встал, выглянул из окна и обнаружил совсем рядом с отелем внушительной высоты старинную церковь, на которую вчера вечером не обратил внимания: ее портал в точности походил на рот учителя Лемпеля из «Макса и Морица». На дереве, прямо перед моим окном, среди ярко-зеленых листьев прыгала маленькая птичка. Но я был еще без очков и потому воспринимал ее лишь как колыхание ресниц в зеленой кроне.

В восемь я спустился завтракать. Коридор гостиницы с его многочисленными зеркалами выглядел неправдоподобно просторным. А рядом с дверью лифта откуда-то взялся огромный диван. Вместе со мной в лифт вошла молодая парочка, одетая для игры в теннис. Запах еды, стук тарелок. Официант спросил у меня, из какого я номера, и мне пришлось взглянуть на ключ, чтобы вспомнить.

Вид у Тони был такой, словно он всю ночь провел в спичечном коробке. Эрвин, напротив, успел уже выпить кофе и сделать зарядку у себя в номере. Меня немного подташнивало. Я чувствовал, как пищевод с каждым моим шагом покачивается, ни дать ни взять маятник. На завтрак я набрал маринованных огурцов, несколько кусочков сыра, к ним мягкий хлебец для тостов и налил стакан сильно газированной воды.

Сразу было ясно, что Тони сегодня еще не смотрелся в зеркало: волосы, сальные и пропотевшие, сбились набок, словно криво надетый шлем. Ему, похоже, не понравилось, что я слишком уж откровенно его разглядываю, и он решил меня отвлечь, а может быть и с самого начала намеревался это сделать, но так или иначе, чистя яйцо вкрутую, Тони стал рассказывать, что ночью никак не мог уснуть и потому встал совсем рано, немного прошелся по окрестностям, и в целом тут настоящее сонное царство, скука смертная. Открыто оказалось одно-единственное маленькое кафе, ну он туда и зашел.

— Что, правда кафе? — спросил Эрвин.

— Да.

— А где?

— Да где-то тут, за отелем.

Впоследствии мне стало казаться, что уже на этом месте его рассказа я совершенно ясно осознал, что сейчас последует. Не могу исключить, что я всего-навсего придумываю это задним числом, но так или иначе Тони сказал, что он, мол, встретил в этом кафе нашего вчерашнего знакомца, смешное совпадение. Не Маттео, который умолял о чем-то в пьяном бреду, а другого, того, что появился под конец, ну, того, симпатичного, он еще цитировал какие-то фразы про фрукты.

— Что, правда? А потом?

Эрвин, как и я, наверное, ожидал соли рассказа.

Но Тони только кивнул.

— Ты точно сегодня утром гулял в такую рань? — спросил я.

— Да. Мы долго с ним разговаривали. Он мне объяснил, почему тот устроил такой спектакль. Смешная история.

Нет, все это звучало неправдоподобно. Тони замолчал. И сделал вид, будто разглядывает крохотное пятнышко на яйце.

— Окей, — сказал Эрвин. — Ну и что с ним произошло?

— Ну, раньше он был сутенером, поставлял клиентам главным образом румынок. Ужасные животные. Он, ну, так сказать, за них отвечал. Посредничал в съеме. Привозил их сюда и предлагал желающим.

— Что, этот тип?

— Да, этот чокнутый, — подтвердил Тони. — А теперь чуть ли не каждую ночь носится по городу и воображает, что он…

— Да не может быть!

— Конечно, все это было много лет назад, — пояснил Тони. — Здесь давно всё прикрыли, везде. Проституцию крышует пара семей, но уже не здесь, а дальше, в глубинке. А он сидит здесь уже много лет без всякой клиентуры. Его даже ненадолго посадили, притом что по сути он никаких преступлений не совершал, только посредничал. Ну вот, а теперь, когда напьется, бродит по городу, уверенный, что занимается тем же, чем раньше. Ищет клиентов. Полночи сбивается с ног, пока не найдет кого-нибудь, кто захочет с ним пойти.