Майк Гейл - Развод

— Да, — соглашаюсь я. — Мы каким-то странным образом входили в традиционные роли семейной пары. Я хочу сказать — пойми меня правильно, — мы оба были взрослыми людьми и долгое время до этого жили самостоятельно. Я умею готовить. Я могу без напоминаний привести дом в порядок. Ты тоже способна делать это, и к тому же для тебя не проблема собрать мебель, покупаемую в разобранном виде.

— Правда, я не уверена, что из такой мебели получилось бы то, что надо, — инструкции по сборке всегда были для меня китайской грамотой.

— Для меня тоже. Но дело-то вовсе не в этом. Дело в том, что я постепенно забыл то, что знал и умел, и стал точно таким же, как мой папочка. — Я сделал паузу, чтобы отхлебнуть пива. — Я ведь никогда не просил тебя делать что-либо, но на втором году нашей совместной жизни ты взяла на себя и стирку, и глажение. А после этого я стал делать все то, что делал по дому мой папочка. Что-нибудь, связанное с механикой, — это мое. Что-нибудь, связанное с финансами, — это мое. Какие-либо практические дела — это тоже мое.

— Так почему это так сильно тебя беспокоит?

— Потому что… Да я и сам не знаю. Потому что я ожидал, что наши отношения будут совсем другими. Я вырос в мире, где женщины могли делать все и быть всем. При моей жизни на посту премьер-министра дольше всех пробыла Маргарет Тэтчер[64]. Везде, где я учился, нам толковали о равенстве полов. В школе у нас были уроки домоводства, на которых девочек обучали, как работать с деревом и металлом. Таков был мир, в котором я воспитывался. И я был слегка обескуражен, когда понял, что… ну, не знаю, как это объяснить.

— Я никогда и не считала тебя феминистом, — отвечает Элисон. — А стирала и гладила твои вещи потому, что любила тебя и мне хотелось делать для тебя все.

— Ты знаешь, я даже наблюдал за другими парнями с целью выяснить их отношение к подобным проблемам. А ты не почувствовала хотя бы слабого разочарования от этой перемены?

— Поначалу нет, — задумчиво отвечает Элисон. — Да и потом разочарование чувствовалось лишь иногда. Я испытывала двойственное чувство: с одной стороны, я тебя любила, а с другой — ощущала себя дурой, услуги которой принимаются как должное. Но раньше мне хотелось делать для тебя все. Мне хотелось быть нужной тебе. Никакое чувство в мире не сравнится с осознанием того, что ты нужна другому человеку.

— Все правильно. Именно так ты и поступала. Ты сделала себя незаменимой. Ты затыкала все дыры своим телом. Например, у меня пунктик: я постоянно забываю, у кого когда дни рождения, и не посылаю поздравительных открыток. А ты обладаешь каким-то шестым чувством, помогающим тебе помнить все эти даты, а посему ты стала покупать мне открытки, а потом стала еще и поздравления писать вместо меня, а мне только и оставалось, что поставить свою подпись, а уже потом ты стала не только покупать открытки и писать на них поздравления, но и расписываться вместо меня, копируя мою подпись. И вот я постепенно — как субъект, на которого нельзя положиться, — был полностью исключен из этого процесса.

— Ты знаешь, иногда меня тоже тревожила твоя неприспособленность. В этом неловко признаваться, но я делала это больше для сохранения собственной репутации. Хуже всего то, что, делая это, я дошла до такой стадии, когда мне опротивела эта писанина, а в придачу к ней и ты, причем все опротивело настолько, что я стала намеренно покупать самые нелепые и безобразные открытки. Ты, надеюсь, понимаешь, почему мне все это надоело. А ты и ухом не повел даже тогда, когда я послала твоей мамаше жуткую, безвкусную толстую открытку, да еще и с блестками.

— Если тебе это было так противно, то почему ты все-таки продолжала это делать?

— Да потому, что не было другого выбора: либо делать, либо не делать. Вернее, выбор был: или делать мне, или как попало делать тебе.

— В этом мне с тобой не сравниться. Ты начинала покупать рождественские открытки в середине октября. Как состязаться с тобой? Ведь мысль о том, что скоро Рождество, посещала мою голову, когда до Рождества оставалась всего пара-тройка дней.

15.09

— Глупо говорить об этом вслух, но ведь женщины совершенно не то, что мужчины, — объясняю я Элисон. — Понимаешь, мне всегда казалось, что различия между мужчинами и женщинами чисто внешние, а процессы мышления и все прочее у них одинаковое. И пока ты не поживешь с женщиной, ты не осознаешь, насколько сильны эти различия.

— Хочу спросить тебя вот о чем: что больше всего удивляло тебя в нашей совместной жизни?

— Твое нежелание быть на уровне.

— Что значит нежелание быть на уровне?

— Ну вот, например, с тех пор, как мы съехались, мы бог знает сколько времени жили без нормального телевизора.

— Так ты это называешь нежеланием быть на уровне? У нас был телевизор. И даже не один, а два.

— Да, но мой был маленький, а твой черно-белый, да и принимал он всего три канала.

— Понятно, теперь ты наезжаешь на меня из-за того, что у нас было два дерьмовых телевизора.

— Да не поэтому. Я, как ты говоришь, наезжаю на тебя потому, что ты столько времени мирилась с этим. Когда мы встретились, у тебя был видеоплеер размером с танк, у меня до переезда в Лондон не было даже CD-плеера. Все, что у тебя было, так это миллионы пленок с записями, полученными от друзей. Я не говорю, что это портило тебя. Я всего лишь хочу сказать, что не понимаю, как ты могла так жить.

— И ты заметил это только тогда, когда мы стали жить вместе? Но ведь ты же приезжал ко мне и мы были вместе почти все уикенды?

— Тогда это казалось старомодным и необычным, а потому привлекательным.

— Привлекательным?

— Если можно так выразиться.

Элисон замолчала, а помолчав, сказала:

— Я знаю. Я всегда чувствовала, что ты хочешь меня изменить.

— Вот это уже интересно. А мне казалось, что ты тоже хотела меня изменить.

— Ты действовал скрытно и ничему не ужасался. Ты, мне кажется, заострял внимание на мелочах. Ты, как мне представляется, был почти уверен в том, что мне без тебя не выжить. Ты полагал, что до того, как мы съехались и стали жить вместе, я жила так, как живут люди в странах третьего мира, а при нашей совместной жизни передо мной открылся современный мир. Если говорить метафорическим языком, то меня, по-твоему, можно было бы считать Индией колониальных времен. Ты, наверное, знаешь, что историки, описывая это время, любят распространяться о том, что Британия построила в Индии железные дороги и что бедные индусы должны быть благодарны нам за незаконную оккупацию их страны: ведь теперь они могут доехать до Калькутты за девять часов пятнадцать минут? То же самое было и с нами. Я постоянно чувствовала, как ты стараешься улучшить мою жизнь, прокладывая для меня железную дорогу, о чем я тебя никогда не просила.

— Ты можешь привести хоть один пример в подтверждение этого бреда про железную дорогу, — попросил я, смеясь.

— Сколько хочешь. Вспомни, с каким видом ты давал мне книги, диски, видеофильмы; ты делал это так, как будто выполнял взятое на себя обязательство просветить меня. Вот, пожалуйста, конкретный пример: ты подарил мне на Рождество видеокассету с фильмом «Дикая банда»[65]. Я ненавижу фильмы с насилием и вестерны.

— А я думал, он тебе понравился.

— Просто, по-твоему, он должен был мне понравиться. Точно так же, как, по-твоему, мне должны были понравиться романы Элмора Леонарда, «Симпсоны», телепрограмма «Быстрое шоу», группы «Стереолэб», «Северная душа» и еще бог знает какие книги, телепрограммы, музыкальные жанры, которые ты считал необходимыми для моего окультуривания. — Она рассмеялась. — Но если уж говорить начистоту, то ведь и я тоже пыталась тебя изменить. Ты, к примеру, помнишь эти страшные джинсы с обрезанными выше колен штанинами, в которых ты щеголял, когда мы в первый раз поехали вместе отдыхать? А ты помнишь, почему ты не надел их снова, когда мы ездили в Нью-Йорк?

— Я нигде не мог их найти. Они, наверное, пропали при переезде к тебе.

— Ошибаешься.

— Ты что, выкинула их? — спросил я и злобно посмотрел на нее.

Она утвердительно кивнула.

— Я выбросила невесть сколько твоего барахла, когда мы съезжались, а ты и не заметил. Годовые комплекты тележурналов за семидесятые годы, в которые ты ни разу не заглянул, — в «Оксфам». Всю обувь, которую ты сносил за все годы, но не решился выбросить, — в магазин Общества материальной поддержки исследовательских работ по борьбе с раком. Гитару без струн — племяннице Джейн, которой тринадцать лет. Если бы я не избавилась от половины хлама, который ты притащил из Бирмингема, нам надо было бы снимать многоэтажный дом, а не квартиру.

— В голове не укладывается, какой скрытной и неискренней ты была.

— Да, я была скрытной и неискренней, но я, по крайней мере, все делала тактично, причем исключительно для твоего же блага.