Назови меня по имени - Аникина Ольга

– Вы серьёзно? – У Маши похолодели пальцы. – Рисунки видело полшколы, их утвердила директор!

– Директор в ужасе! – припечатала Горячева. – Нинель Валентиновна сообщила комиссии, что не давала разрешения на это безобразие. Она не успела проверить вашу работу и увидела эти жуткие картины, только когда их выставили на сцену.

– Как это не успела? – выкрикнула Маша. – Директор лично одобрила работу Девятова!

– По-вашему, директор лжёт?

Маша не успела ничего возразить: в её руках вздрогнула телефонная трубка, пришло сообщение – писала Алла, просила перезвонить как можно скорее. Маша извинилась и вышла в коридор. Снаружи в холле отдельными кучками толпились учащиеся. Ребята из 11-го «А», в том числе и Алёша, всё ещё оставались в зале.

Теперь любой сигнал из Петербурга Маша принимала с внутренней дрожью, но в этот раз ничего страшного не произошло. Алла хотела поговорить всего лишь по поводу мебели. В Москве обнаружился покупатель, который требовал срочно, в течение двух дней, отправить ему по грузоперевозке комод и столик. Упускать такую возможность было нельзя.

На решение семейных проблем у Маши ушло минут десять, и за этот промежуток в актовом зале кое-что случилось, причём Анна Сергеевна тоже оказалась в стороне от беседы одиннадцатиклассников: она в это время стояла у двери и давала кому-то распоряжения. О случившемся Маша узнает гораздо позже – ей всё расскажет Катя Бояринова четыре недели спустя.

Как только число присутствующих в зале заметно поредело, к Алёше, стоявшему возле сцены, подошла компания из нескольких человек, среди них – Красневский и Козырев.

– Ты бы хоть сначала рисовать научился, – сказал Алёше Красневский. – Накарябал какое-то дерьмо.

Пиджак у Данилы был расстёгнут, большие пальцы засунуты за край ремня.

– Да ладно, человек просто спешил. – Козырев толкнул Алёшу локтем. – Наверное, сел и накалякал за вечер – да, Девятов?

– Нарисовано плохо, я сразу сказала. – Прудникова тормошила Катю за плечо. – Кать, я права?

– Не знаю… – неуверенно ответила Бояринова. – Я не искусствовед.

Алёшин взгляд перебегал с одного лица на другое.

– А час назад вы что говорили? – выкрикнул он наконец. – Всего лишь час назад?!

– Ничего мы не говорили! – Козырев засмеялся. – Это Разумихин тебя нахваливал.

– А что сразу я? – Павлик топтался возле лесенки, ведущей за кулису.

Алёша сделал несколько шагов вдоль сцены и обратно, руки у него тряслись.

– Вот так вот, да? – выкрикнул он. – Сперва одно говорите, потом другое?

Он смотрел в глаза ребятам, всем по очереди – Прудниковой, Павлику, Кате. Катя нахмурилась и отвернулась.

– Тогда мне плевать на вас, придурки. – Девятов круто развернулся. – Слышите? Мне плевать на вас!

Красневский усмехнулся. Анна Сергеевна, наблюдавшая за своими учениками краем глаза, крикнула им для порядка «не расходиться!» и снова вернулась к разговору с завхозом.

– Вы – двуличные! Вы… Вы мёртвые! Вы зомби, понятно вам?

Алёша задохнулся, умолк на полуслове и сунул руку в карман – за ингалятором.

– Кто тут мёртвый-то? – Козырев подошёл к Девятову и легонько толкнул его в грудь. – Сам еле дышит, а всё туда же.

– Мне учитель сказал, что это хорошая работа, понятно? Мой учитель – признанный мастер. Мне важно только его мнение, ясно вам?

– Вот это да! – сказал Красневский, приближаясь к Алёше ещё на шаг. – Чтоб рисовать дерьмо, ещё и учиться нужно? И как зовут твоего учителя?

– Кайгородов. Ты-то небось и не слышал ни разу?

– Кто-о? – Изогнутые брови Красневского поползли вверх. – Этот грязный старый алкаш с серьгой в ухе? Да он же пидор!

– Сам ты… – Алёша в один прыжок оказался рядом с Красневским и схватил его за воротник. – Сволочь!

– Ребята, не надо! – засуетилась Прудникова. – Горячева увидит!

– Так вот оно что… – Красневский выплёвывал в лицо Алёше слова. – Два голубка, старый и молодой. А я-то всё думаю… Что с тобой не так?..

Он дважды пытался освободиться от Алёшиных рук, и на второй раз ему это удалось: Алёша отлетел в угол рядом с кулисой и не грохнулся на пол только благодаря стоявшему там Павлику.

– Прекратить немедленно! – Горячева бежала к своим выпускникам вдоль прохода между рядами стульев. – А ну быстро в класс! Красневский, Девятов, дневники мне на стол! Разумихин, и ты тоже!

Маша столкнулась с ними в дверях – Горячева выводила ребят из актового зала, крепко держа их за рукава пиджаков: справа шёл Красневский в расстёгнутой рубашке с оторванной верхней пуговицей, слева – Алёша, бледный, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу.

– Что случилось? – спросила Маша у Бояриновой, догнав её в вестибюле.

– Всё нормально, Мария Александровна, – сказала Катя. Голос её звучал не очень-то уверенно. – Ребята поспорили немножко.

Глава 8

…Маша вдруг очутилась в старой квартире на улице Дзержинского – ещё не отремонтированной, пыльной, наполненной красно-зелёными волнами света. Она пыталась спрятаться среди тёмных длиннополых пальто, висящих в прихожей. Судя по тому, как высоко находились карманы верхней одежды, она снова стала маленькой.

Мимо ходили какие-то люди – в женском голосе Маша узнала бабушкины интонации. Другой голос, мужской, был ей незнаком, но вдруг пришло понимание: это же дед! Дедушка-академик. Маша тихонько раздвинула складки одежды – пахло нафталином и табаком. Бросила взгляд на пол: по диагонали, от орехового обувного шкафчика до кованой подставки, где хранились зонтики, на светлом, навощённом паркете лежал бело-жёлтый солнечный луч.

– Ниночка! – Мужской голос прозвенел над самым Машиным ухом. – Где документы? Серая такая папка.

– В ящике стола смотрел? – раздалось из кухни. – В верхнем, где бумаги.

– В ящике… – Шаги проследовали из коридора в кабинет, и Маша увидела деда со спины: невысокий сухощавый мужчина, в костюме и шапочке-тюбетейке.

– В столе нет. В шкафу тоже… – Дед снова прошёл где-то близко. – Мы не могли оставить их на даче?

– Серёжа, я не помню. – Молодая бабушка, стройная и быстрая, прошла из кухни в гостиную.

– Они же в комоде! – воскликнул дедушка. – Нина! Я должен ехать в Репино.

– Опоздаешь на лекцию.

– Мне нужны документы! – бушевал дед. – Вызываю водителя.

Он направился в прихожую. На стеклянном столике возле вешалки стоял чёрный телефонный аппарат с витым проводом. Дед протянул руку к трубке.

– Ниночка! – крикнул он снова. – А книжка моя записная?..

– В сером пальто.

Окоченев от страха, Маша смотрела, как перед ней раздвигается тяжёлая драповая кулиса. В глаза ударил свет, она увидела дедушку.

Брови академика съехались к переносице, тёмные губы удивлённо приоткрылись, острая бородка поползла вниз. Это не дедушка Сергей, осенило Машу. Дед не носил бороды; значит, перед ней стоял прадед? Отчего же бабушка называла его Серёжей? Маша замерла и, не выдержив взгляда узких внимательных глаз, закричала.

А потом она сидела на кухне королёвской квартиры, закутавшись в старую шерстяную кофту с рукавами, протёртыми на локтях, и медленно, мелкими глотками пила холодную воду. Реальность, пережитая во сне, всё ещё не отпускала её. Узкие глаза, бородка. Бумаги, забытые на даче.

Часы показывали около пяти утра. Покойники снятся к перемене погоды, говорила бабушка Нина Александровна. Маша повернулась к окну, оно было залито сернисто-жёлтым светом. Какая уж тут перемена, февраль на дворе, а в феврале все дни одинаковые. Самый тоскливый месяц в году, хуже только ноябрь.

Ну конечно, успокаивала себя Маша, всему виной недавние переговоры с перекупщиками мебели. Грузовой автомобиль уже через несколько часов должен был вывезти из Репино антикварный столик и комод – тот самый, в котором прадедушка из её сна забыл важные бумаги. Маше предстояло решить последние формальности: созвониться с покупателем по прибытии фургона, а после явиться в комиссионный салон на Новокузнецкую, чтобы написать расписку.