Никос Казандзакис - Грек Зорба

- Пошли туда, ребята! - крикнул полицейский, бросившись первым.

В эту минуту на пороге церкви появилась вдова с чёрной косынкой на голове. Она перекрестилась.

- Несчастная! Шлюха! Преступница! - кричали на площади. - Она совсем обнаглела! Она, обесчестившая всю деревню!

Одни, вслед за сельским полицейским, бросились к церкви, другие, что стояли выше, стали бросать в неё камнями. Кто-то попал ей в плечо. Женщина вскрикнула, прижала ладони к лицу и нагнувшись, устремилась вперёд, пытаясь скрыться. Однако парни уже подбежали к дверям церкви, Манолакас вытащил свой нож.

Вдова подалась назад, пронзительно вскрикнув, согнулась пополам и побежала, спотыкаясь, чтобы укрыться в церкви. Но на пороге уже стоял старый Маврандони, уперев руки в косяки.

Вдова отпрыгнула влево и прижалась к огромному кипарису, стоявшему во дворе. В воздухе просвистел камень, попавший ей в голову и сорвавший косынку. Волосы её рассыпались по плечам.

- Во имя Господа Бога! Из любви к Богу! - кричала она, прижимаясь изо всех сил к кипарису. Наверху, на площади, вытянувшись в нитку, девушки кусали свои белые платки и жадно вглядывались. Старики, повиснув на изгородях, пронзительно кричали:

- Убейте её, ну! Убейте же её!

Два парня бросились к ней, разорвав её чёрную блузку, грудь белая как снег, обнажилась. Из раны на голове текла кровь на её лоб, щёки и шею.

- Ради любви к Господу! Ради любви к Всевышнему! - кричала она, задыхаясь.

Струйки крови, сверкающая белизной грудь возбудили парней. Они выхватили ножи.

- Остановитесь! - крикнул Манолакас. - Она принадлежит мне!

Маврандони, всё ещё стоя на пороге церкви, поднял руку. Все замерли.

- Манолакас, - сказал он глухим голосом, - кровь твоего племянника взывает! Дай ей покой! Я спрыгнул с изгороди, на которую вскарабкался, и бросился к церкви, но, споткнувшись, грохнулся во весь рост.

В эту минуту мимо прошёл Сифакас. Он наклонился, ухватил меня за шиворот, как котёнка, и поставил на ноги.

- Чего тебе здесь надо, форсун? - сказал он. - Убирайся отсюда!

- Тебе не жаль её, Сифакас? - спросил я. - Сжалься над ней.

Дикий горец рассмеялся:

- Что я, баба, чтобы жалеть! - ответил он. - Я мужчина!

И в один миг он уже был во дворе церкви. Я ринулся ему вслед.

Все окружили вдову. Наступила тишина. Слышно было только сдавленное дыхание несчастной жертвы.

Манолакас перекрестился, шагнул вперёд и занёс свой нож. Наверху, прижавшись к изгороди, радостно визжали старухи, девушки закрыли лица платками.

Вдова подняла глаза, увидела над собой нож и завыла, как зверь. Она соскользнула к основанию кипариса и втянула голову в плечи. Волосы её рассыпались по земле, блестящие, шелковистые.

- Взываю к справедливости Господа! - воскликнул, перекрестившись, старик Маврандони.

В это мгновение за нашими спинами раздался грубый голос:

- Опусти свой нож, убийца!

Все в изумлении обернулись. Манолакас поднял голову - перед ним, размахивая руками, стоял Зорба.

- Скажите, и вам не стыдно? - со злостью крикнул он. - Какие смелые! Целая деревня собралась, чтобы убить одну женщину! Вы опозорите весь Крит, поостерегитесь!

- Занимайся своими делами, Зорба! И не лезь в наши! - взревел Маврандони. Повернувшись к своему племяннику, он сказал:

- Манолакас, во имя Христа и Пресвятой Девы, покарай её!

Манолакас рванулся. Схватив вдову за руку, он бросил её на землю и, придавив коленом, замахнулся ножом. Зорба кинулся к Манолакасу и своей обмотанной большим платком рукой попытался вырвать нож.

Вдова поднялась на колени, надеясь спастись, но жители деревни держались плотным кольцом вокруг двора; увидев, что вдова пытается убежать, они двинулись вперёд, и круг сузился.

Тем временем Зорба молча боролся с полицейским, ловкий, решительный, хладнокровный. Стоя около двери, я с ужасом следил за дракой.

Лицо Манолакаса посинело от злости. Сифакас и ещё один великан спешили ему на помощь. Но рассвирепевший Манолакас, дико вращая глазами, закричал:

- Назад! Назад! Не подходи!

Озлобленный, он снова бросился на Зорбу, ударив его, словно бык, головой.

Зорба молча закусил губу. Он зажал как в тиски, правую руку деревенского полицейского и, отстраняясь то влево, то вправо, уклонялся от ударов головой. Рванувшись, обезумевший Манолакас вонзился зубами в ухо Зорбы и потянул что есть силы. Потекла кровь.

- Зорба, - воскликнул я в ужасе, бросаясь ему на помощь.

- Уходи прочь, хозяин! - крикнул он мне. - Не вмешивайся в это дело!

Кулаком он нанёс страшный удар в низ живота Манолакаса. Дикий зверь тотчас выпустил добычу. Зубы его разжались, освобождая наполовину оторванное ухо. В посиневшем лице не было ни кровинки. Одним ударом Зорба повалил Манолакаса наземь; вырвав у него нож, он сломал его пополам.

Зорба платком отёр кровь, текшую из уха, вытер потное, забрызганное кровью лицо. Потом он выпрямился, огляделся опухшими красными глазами и крикнул вдове:

- Встань, пойдём со мной!

И он направился к воротам.

Вдова поднялась, собрав все свои силы, чтобы кинуться за ним. Но она опоздала. На неё, подобно коршуну, набросился старый Маврандони. Опрокинув её, он накрутил на руку длинные чёрные волосы и одним взмахом ножа отсёк ей голову.

- Я возьму грех на себя! - крикнул он и бросил голову жертвы к порогу церкви, после чего перекрестился. Зорба обернулся и в ярости вырвал клок волос из своих усов. Я подошёл, сжал ему руку. Он посмотрел на меня, две крупные слезы повисли на его ресницах.

- Пойдём отсюда, хозяин! - произнёс он сдавленным голосом.

В этот вечер Зорба отказался от еды: «Всё сжалось, ничего не лезет». Он промыл ухо холодной водой, намочил кусочек ваты в раки и наложил повязку. Сидя на своём матрасе, он обхватил голову руками и о чём-то думал.

Вытянув ноги на земле, я прислонился к стене, чувствуя, как по щекам текут слёзы, медленные и горячие. Мозг мой не работал, я ни о чём не думал, глубоко подавленный, и плакал, как ребёнок.

Внезапно Зорба поднял голову, его, наконец, прорвало. Он стал кричать, продолжая, видно, свой внутренний ожесточённый монолог:

- Я тебе говорил, хозяин, всё, что происходит на этом свете, несправедливо, неспра-вед-ли-во! Я, земляной червь, слизняк Зорба, под этим не подписываюсь! Кому нужно, чтобы молодые умирали, а старые развалины оставались? Почему умирают младенцы? У меня был мальчик, мой маленький Димитрий, я его потерял трёх лет от роду, и никогда, ты слышишь меня, никогда не прощу этого Господу Богу! В день моей смерти, если у него достанет смелости показаться передо мной, и если это действительно, Бог, - ему будет стыдно! Да, да! Ему будет стыдно передо мной, слизняком Зорбой.

Он скривился, словно от боли. Кровь снова потекла из его раны. Он прикусил губы, чтобы не закричать.

- Погоди, Зорба! - воскликнул я. - Надо поменять повязку. Промыв ухо виноградной водкой, я взял цветочную воду, присланную вдовой (я нашёл её на кровати), и намочил кусочек ваты.

- Цветочная вода? - спросил Зорба, жадно втягивая носом запах туалетной воды. - Смочи-ка мне волосы, вот так, очень хорошо. И на ладони, давай, лей её всю.

Он ожил. Я смотрел на него с изумлением.

- Мне кажется, что я нахожусь в саду вдовы, - сказал Зорба.

И он снова запричитал.

- Сколько лет понадобилось, чтобы земле удалось сотворить тело, такое, как это! - прошептал он, имея в виду себя. - На нас с женой смотрели и говорили: «Остаться с ней в двадцать лет одному на всей земле и нарожать столько детей, чтобы снова её заселить! Нет, не детьми, а настоящими богами!» А теперь …

Он резко поднялся. Глаза его наполнились слезами.

- Не могу я, хозяин, - проговорил он, - мне нужно двигаться, подниматься в горы и спускаться два, три раза в день, чтобы устать, успокоиться немного… Проклятая вдова. Мне хочется восславить тебя в молитве! Он выскочил наружу и затерялся в темноте в направлении гор.

Я растянулся на постели, пригасил лампу и вновь начал по своей отвратительной привычке так перекраивать действительность и сводить всё к абстрактной идее, обуславливая случившееся закономерностями бытия, что приходил к парадоксальному выводу о необходимости происшедшего. Более того, это было полезно для сохранения всеобщей гармонии. Наконец-то я подошёл к этому последнему гадкому утешению: всё, что случилось, справедливо.

Убийство вдовы потрясло моё сознание, в котором в течение многих лет любой яд превращался в мёд. Моя философия тотчас овладела этим страшным сигналом, окутала образами, лукавством и нейтрализовала его. Точно так же пчёлы обволакивают воском голодных шмелей, которые прилетают красть их мёд.

Через несколько часов вдова уже оставалась в моей памяти спокойной и улыбающейся, превратившись в символ. В моём сердце её образ как бы покрылся воском, она больше не могла посеять во мне панику и украсть мой рассудок. Ужасное событие прошедшего дня теряло свою остроту, растворяясь во времени и пространстве, сливаясь в единое целое с исчезнувшими великими цивилизациями, которые отождествлялись с ритмами земли, та в свою очередь с вселенной; возвращаясь к вдове, я видел, что она подвластна вечным законам, примирена со своими убийцами, покойна и безмятежна.