Почтовая открытка - Берест Анна

— Ты думаешь, она все выбросила?

— Кто знает. Сожгла. А может, раздала или подарила.

Несколько крупных, тяжелых капель дождя упало на лобовое стекло. Потом они застучали, забарабанили, как шарики. В Лефорж мы въезжали уже сквозь сплошные потоки воды.

— Ты помнишь, где находился дом?

— Уже не очень, но мне кажется, он был на выезде из деревни, ближе к лесу. Посмотрим, смогу ли я найти его так же легко, как в первый раз.

Небо почернело, как будто наступила ночь. Ветровое етекло запотело, и мы вытирали его рукавами джемперов. Дворники не справлялись. Мы кружили по деревне, Леля не узнавала ее, мы все время возвращались к исходной точке, как в кошмарном сне, когда ты на кольцевой развязке и никак не можешь найти съезд. А сверху лилась вода.

Мы приехали на какую-то улицу, где с одной стороны стояло пять-шесть домов, не больше, напротив виднелось поле. Дома стояли бок о бок, как луковицы на грядке.

— Кажется, это та самая улица, — вдруг сказала Леля. — Я помню, что напротив ничего не было.

— Подожди, я вижу надпись «улица Птишмен», припоминаешь такое?

— Да, вроде бы улица называлась так. А дом, по-моему, вот этот, — произнесла мама, остановив машину перед домом № 9. — Я помню, он стоял почти в конце улицы, не последним на повороте, а перед угловым.

— Попробую рассмотреть фамилию на воротах.

Я выбежала под дождь — зонт мы не захватили — и стала искать фамилию возле звонка. Вернулась назад совершенно промокшая.

— Имя Лемансуа тебе о чем-нибудь говорит?

— Нет. В фамилии была буква «икс», это точно.

— Может быть, не тот дом.

— У меня в бумагах есть старая фотография фасада, посмотри, и мы сравним.

— Но как сравнить? Ворота слишком высокие, ничего не видно.

— Залезай на крышу, — сказала Леля.

— На крышу дома?

— Да нет же, на крышу машины! Оттуда лучше видно, и ты сможешь заглянуть за ворота.

— Нет, мама, я не могу: вдруг люди увидят?

— Да пустяки, — сказала Леля, точно как в детстве, когда я стеснялась пописать между машинами.

Я вышла под дождь, открыла дверцу и, встав на сиденье, залезла на крышу. Выпрямилась с трудом, потому что из-за дождя кузов был очень скользким.

— Ну что?

— Да, мама, это тот самый дом!

— Иди звони! — крикнула Леля, которая ни разу в жизни мне не приказывала.

Вся мокрая от дождя, я несколько раз позвонила в дверь дома № 9. Я очень волновалась — я стояла перед домом Рабиновичей. Мне казалось, что и дом за воротами понял, что я пришла, что он ждет меня и улыбается.

Я довольно долго так стояла, но ничего не происходило.

— Кажется, никого нет дома, — обернулась я к расстроенной Леле и развела руками.

Вдруг послышался лай, и дверь дома № 9 отворилась. Появилась женщина лет пятидесяти. У нее были обесцвеченные волосы до плеч, чуть оплывшее красноватое лицо, она что-то говорила собакам, которые бегали и лаяли, и хотя я широко улыбалась в подтверждение своих добрых намерений, смотрела она настороженно. Собаки, немецкие овчарки, вертелись у нее под ногами, она злобно приказывала им замолчать, животные ее раздражали. Я еще подумала, отчего некоторые владельцы собак все время жалуются на них, их же никто не заставлял заводить домашних животных. А еще я подумала, что неизвестно, кто тут опасней — женщина или ее собаки.

— Это вы тут звоните? — рявкнула она, глянув на мамину машину.

— Да, — сказала я, старательно улыбаясь сквозь воду, капающую с волос. — Наша семья жила здесь во время войны. Они продали дом в пятидесятых, и мы подумали, нельзя ли нам, не доставляя вам беспокойства конечно, просто посмотреть сад, посмотреть, как тут все было…

Женщина преградила мне путь. А поскольку она была довольно крупной, то заслонила собой фасад дома. Она хмурилась. Сначала ее раздражали собаки, теперь — я.

— Этот дом принадлежал моим предкам, — сказала я, — здесь они жили во время войны. Вам что-нибудь говорит фамилия Рабинович?

Она вскинула голову и скривилась так, будто я сунула ей под нос что-то вонючее.

— Подождите здесь, — сказала она, закрывая ворота.

Немецкие овчарки громко залаяли. Им ответили другие собаки по соседству. Казалось, все они предупреждали соседей о том, что мы явились в деревню. Я долго стояла под дождем, как под холодным душем. Но была готова на многое, чтобы увидеть сад, который посадил Нахман, колодец, который построил Жак вместе с дедом, каждый камень дома, который видел счастливые дни семьи Рабиновичей, до их гибели. Через некоторое время гравий снова заскрипел под ногами, потом она снова открыла дверь, и я поняла, кого она мне напоминает — Марин Ле Пен. В руках у нее был большой цветастый зонт, нелепый, закрывающий обзор, а за спиной маячил второй человек — мужчина в зеленых пластиковых охотничьих сапогах.

— Что конкретно вам нужно?

— Просто… посмотреть… Здесь жила наша семья… Я не успела закончить фразу, как заговорил стоявший позади хозяйки дома мужчина — непонятно, отец или муж.

— Эй, не торопитесь, так в чужие дома не приходят! Мы купили этот дом двадцать лет назад, так что тут мы хозяева! — огрызнулся он. — В следующий раз надо спрашивать, можно ли прийти. Сабина, закрой дверь. И до свидания.

Сабина захлопнула дверь у меня перед носом. А я так и стояла на месте — на меня навалилась такая тоска, что я заплакала. Слез не было видно из-за дождя, который струился по лицу.

Мама откинулась на сиденье машины и решительно смотрела прямо перед собой.

— Мы расспросим соседей, — объявила она. — Мы найдем тех, кто нас ограбил, — добавила мать.

— Ограбил?

— Да, тех, кто забрал мебель, картины с рамами и все остальное! Где-то же они лежат! — С этими словами мама открыла окно, чтобы прикурить сигарету, но из-за проливного дождя зажигалка все время гасла. — А теперь что будем делать?

— Тут есть еще два дома, которые выглядят обитаемыми.

— Да, — задумчиво прои несла она.

— С которого начнем?

— Пойдем в дом номер один, — сказала мама, прикинув, что он расположен дальше всех от машины и по пути она успеет выкурить сигарету.

Мы подождали несколько минут — переводили дух и набирались храбрости, затем вместе выбрались из машины.

Из дома № 1 к нам вышла женщина — приветливая, на вид лет семьдесят, но, вероятно, она выглядела моложе своих лет. У нее были рыжие крашеные волосы, кожаная куртка и красная бандана на шее.

— Здравствуйте, извините за беспокойство, мы собираем воспоминания о нашей семье. Они жили на этой улице, в доме номер девять, до самой войны. Возможно, вы что-то вспомните…

— Они что, жили и во время войны?

— Они жили в Лефорже до сорок второго года.

— Рабиновичи? — спросила она хриплым голосом заядлой курильщицы.

Странно, эта женщина произнесла фамилию Рабинович так, как будто рассталась с ними накануне.

— Совершенно верно, — сказала мама. — А вы их помните?

— Прекрасно помню, — ответила женщина с обескураживающей простотой.

— Послушайте, — сказала Леля, — а можно зайти внутрь на пять минут и поговорить?

Женщина вдруг как будто засомневалась.

Ей явно не хотелось впускать чужих людей в дом. Но что-то не давало ей выдворить нас, потомков семьи Рабинович. Она попросила подождать в гостиной, только не садиться в мокрых пальто на диван.

— Я предупрежу мужа, — сказала она.

Я воспользовалась ее отсутствием, чтобы осмотреться. Мы вздрогнули — женщина вернулась очень быстро, принесла махровые полотенца.

— Извините ради бога, это чтобы диван не промок, я сейчас приготовлю чай, — пробормотала она и снова ушла на кухню.

Женщина вернулась, держа в руках поднос с дымящимися чашками — фарфоровый сервиз в английском стиле с розовыми и голубыми цветами.

— У меня дома такие же чашки, — сказала Леля.

Женщина полыценно улыбнулась. Мама всегда инстинктивно знала, как расположить людей к себе.

Я знала Рабиновичей, хорошо их помню, — начала женщина, пододвигая нам сахар. — Однажды их мама, простите, не помню ее имени…