Девушка с экрана. История экстремальной любви - Минчин Александр

Я оборачиваюсь и здороваюсь с Маришкой, другом семьи и моей давней подругой.

— Сейчас мы это проверим, — я достаю двадцатидолларовую купюру, держу ее над мамой. — Если правой рукой дотянешься и коснешься, купюра твоя.

Все замирают и ждут. Никто не думал, что я начну с этого лечебного упражнения. Правая рука ее медленно-медленно начинает подниматься вверх, замирает, потом продолжает двигаться. Ногти едва касаются купюры, и я отпускаю ее. Раздается гром аплодисментов и сдерживаемый смех.

— Это лучшая физиотерапия, которую я видел в своей жизни, — говорит Аввакум.

Я целую мамины щеки и говорю:

— Умница!

Сажусь рядом с ней на кровать.

— Я же говорил, что ты симулируешь!

Через час приезжают родственники. Они договариваются между собой и дают мне машину, чтобы я мог все успеть. За десять дней я должен найти ночную сиделку, медсестру, которая будет за ней ухаживать, лекарства, нянечку, а также решить еще тысячу и одну проблему.

Я тронут вниманием моих (маминых) родственников. Неужели должна случиться беда…

Маришка едет со мной в мамину квартиру, где я буду жить, чтобы показать, как открывать замки и отключать сигнализацию. А главное — настаивает мама — как браться «на охрану». Кого что волнует. В преддверии…

Мы идем по отделению, в коридоре вдоль стен лежат люди. Я спрашиваю: почему?

— Нет коек, — отвечает Маришка. — Многие из них умирают под утро, их не успевают откачать после инсульта. Да и некому.

— Кошмар, — говорю я. У мамы отдельная палата. И все Отделение знает, что прилетел ее сын из Нью-Йорка.

Я сижу за рулем красного фургона, который по сравнению с колымагой поэта просто летает.

Маришка заводит меня внутрь, показывает все и уезжает, приглашая вечером на обед. Мне непривычно находиться в маминой квартире одному. Я пытаюсь собраться с мыслями и решить, за что хвататься раньше.

К вечеру раздается звонок:

— Как ты долетел?

— Откуда ты узнала?

— Маришка сообщила.

Я думаю, вешать мне трубку или нет.

— Как твоя мама?

— Плохо, у нее парализована правая сторона, она не может двигаться.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Молитвами.

— Ты хочешь, чтобы я поехала к ней в больницу?

— Не знаю. Ты с ней не общалась уже полгода.

— Если скажешь, я поеду.

Я прощаюсь с ней и звоню разным докторам. Все говорят одно и то же: нужен уход и физиотерапия. А также полный покой и положительные эмоции.

В семь утра я еду к маме и сменяю сиделку, которую нашел на две ночи — прямо в отделении. Но это не решает проблему, мама боится оставаться одна. Нужна постоянная сиделка. Все мои друзья ее ищут, включая Алоизия Сигарова. Меня это невероятно трогает — участие.

Может быть, счастье не учит людей.

Может быть, учат несчастья, несчастья,

Чтобы мы делались чище, добрей.

В двенадцать часов меня сменяет Светка, некогда чокнутая на театре, подруга семьи. Я несусь в родное издательство, потом в книжный магазин, потом в театр на встречу с Сигаровым и опять к маме в больницу.

Море обид: почему меня так давно не было? К вечеру приезжает Аввакум, а когда приходит ночная сиделка, увозит к себе обедать.

— Где твоя актриса? — спрашивает Юля.

— Не моя, не знаю и знать не хочу.

— То дышать без нее не мог, — подкалывает друг, — а как загубил девушке молодость, уже и знать не хочешь!

Юля наливает суп. Она делает гениальные супы, никогда в жизни таких не ел.

— Алеш, водочки? — предлагает Аввакум.

— Нет, не могу. Не пью. Юля, что с сиделкой делать, где искать?

— Не так все просто. Они необразованные, а хотят по триста долларов в месяц.

— Сколько ты можешь платить? — спрашивает Аввакум.

— Половину этого. Я же маму содержу еще, «пиявку», двух детей.

— Плюс своя квартира!

— Еще два адвоката…

— Весело тебе! Повисли на шее последнего из могикан!

Мы смеемся, давая «пять» друг другу. Но без смеха в стрессовых ситуациях невозможно. Пьем чай с домашним пирогом и едем с Аввакумом проведать маму.

В двенадцать ночи я добираюсь домой мертвый (плюс разница во времени), и сразу же раздается звонок.

— Алеша, ты надолго. в Москву?

— На неделю. — Я почему-то не хотел, чтобы она знала, сколько я здесь буду дней. Подсознательно не хотел. И как во многом это раскрыло все карты.

— Ты хочешь, я приеду к тебе завтра с утра? Как раньше.

— Нет, не хочу.

— Неправда. Ты всегда меня хочешь. А потом я поеду с тобой к маме в больницу.

— Чтоб у нее второй инсульт был?!

Она смеется.

Я спешу позвонить Анечке в общежитие, но уже поздно, ее не зовут, я оставляю свой телефон и прошу, чтобы она перезвонила. Сегодня у мамы ночует Маришка, потом Светка. На две ночи я перекрыт.

В восемь утра в дверь раздается звонок.

— Кто там? — спрашиваю я.

— Это я.

Я нехотя открываю дверь.

— Ты еще голенький. Не одевайся!..

Я иду в душ, моюсь, бреюсь, брызгаюсь дезодорантом и выхожу. Надеваю на себя белую рубашку.

— А где твои костюмы?

— Их некуда повесить. В портпледе.

— Они же у тебя на вешалках. Ты их вешай на ключи от шкафов.

Меня трогает ее практичность. Я развешиваю свои костюмы. Она рассматривает мои галстуки.

— Зачем тебе так много, ты же будешь только неделю?

— Я никогда не знаю, какой к какому костюму подойдет.

— Хочешь, я тебе помогу выбрать? Какой костюм ты наденешь?

— Светло-серый.

Она выбирает ярко-серый галстук с синей искрой и темно-фиолетовыми ромбами.

— Он тебе очень идет. Хочешь, я завяжу?

— Ты уже и это умеешь?

Раньше она не умела завязывать галстуки…

— Для тебя, любовь моя, я жизнь отдам.

— Не иронизируй.

— Я правду говорю. Можно я тебя поцелую?

— Нет.

— Почему?

— Не хочу, чтобы твои губы прикасались ко мне.

Раздается звонок.

— А это Аня, — тягучий, напевный голос.

— Анечка, как я рад, что вы позвонили. Мне нужно с вами встретиться. Мама в больнице.

— Что с ней случилось? Я сегодня могу подъехать.

Я объясняю ей, как проехать в больницу на Ленинском проспекте. Почему его до сих пор не переименовали? Только в России улицы носят имена убийц. А площади названы в честь кровавой бойни.

— Я вижу ты времени даром не теряешь, назначаешь свидания девочкам прямо в больнице.

— Не суди по себе. Маме нужна сиделка, она боится оставаться одна.

— Так ты не хочешь, чтобы я поехала с тобой в больницу?

— Нет.

— А где ты будешь целый день?

— В больнице, театре, издательстве, опять в больнице.

Она делает движение бедром.

— Соскучишься — позвони. Прощай, любовь моя.

Она целует меня накрашенными губами.

Я тщательно вытираю следы помады платком. Вспоминаю, как в последний приезд она взяла чистый лист бумаги и зацеловала его отпечатками своих губ по всему листу. Рубиновой помадой. Потом повесила в спальне над моей кроватью и сказала.

— Чтобы ты всегда знал, как я тебя люблю. И другие знали.

Я как всегда что-то путаю с охраной и сигнализацией и, пнув дверь, ухожу, не поняв, какими последствиями это чревато.

К маме я доношусь за двенадцать минут. Ей принесли больничную еду, но она ест только то, что я привожу с базара или готовит Маришка.

Светка кормит ее с ложки, а я подкалываю и стараюсь развеселить разными шутками. Из-за того, что язык не слушается, она говорит как будто пьяная. Так забавно и смешно!..

— Видишь, каким дерьмом кормят… сыночек.

— А я попробую! — говорю я и пробую рисовую кашу. Но черный хлеб с маслом вкусный. — Живешь, как в раю! Я тоже хочу!

Она пытается улыбнуться.

— Моим бы врагам… такой рай.

Приходит Соломон Соломонович, ее доктор.

— Как себя ведет больная? — спрашивает он.

— Говорит, мужчину хочется. Это к чему, доктор?