Фавн на берегу Томи - Буркин Станислав Юльевич

Громадным черным вороном с градом мелких стекольных осколков рухнул он на длинный, уставленный снедью стол, сметая гремящую жестяную посуду. Свист и музыка оборвались. Свалившись на пол в проход, Бакчаров ухватился за ближайший подол, тут же ктото взвыл и с силой ударил его кулаком в лицо. Едва опомнившись, учитель поднялся, вспрыгнул на лавку и, скача по столам, начал пробиваться под вопли и рев мужиков по тесному залу к низкой дверце у темной стойки.

За этой дверью он ожидал оказаться на кухне, но вместо этого выскочил из дома и очутился на дворике с поленницей под навесом, свинарником и гремящей от лая псарней. Тут беглец напоролся на старика в тулупе и бараньей шапке, задумчиво ковырявшего в носу посреди двора. Ошеломленный старик на мгновение застыл, вперившись в гостя, не вынимая загнанного в ноздрю пальца.

— Стой, кому говорят! — закричал старик, обхватил Бакчарова и стал выкручивать ему руку. — Куды это ты собрался, кадет? Ах, ты, дармоедина! Драпать удумал. Где ж ты так вымазался, подсвинок паршивый?

Бакчаров зарычал, извернулся и зверем со страшной силой цапнул стариковское запястье.

— Ой! Гадина! — завопил укушенный. Учитель не отпускал, а старик добавил визгливым голосом: — Ай, ваше благородие! — и выпустил из объятий извивающегося интеллигента.

За спиной Бакчарова гневно хлопнула дверь, и раздался оглушительный ружейный выстрел. Бросившись вдоль поленницы через двор, он влетел внутрь жаркого помещения и подпер дверь спиною. Едва переведя дыхание, Дмитрий Борисович обнаружил себя в небольшой влажной и низкой комнате, где в тусклом мигающем свете коптилки тесно сидели вокруг стола за картами совершенно голые мужики.

— Это что за черт? А где псарь? — спокойно спросил один из бородачей добрым басистым голосом. — И что там у вас, ядрена вошь, стряслось? Неужто мой Тайфун, сукин сын, опять собак подавил?..

— Сюды! Сюды! — донеслись с улицы отчаянные сиплые вопли старика. — Туды утек, стерва, руку оттяпал…

Тут же подпираемую Бакчаровым дверь сотряс тяжкий удар. Учителя бросило вперед, едва не растянувшись по полу, он ударился лбом в новую дверь. Скрывшись за нею, он словно бы в ад попал. В багровом полумраке в клубах невыносимо жаркого пара на него с визгом повалились мокрые голые женщины, хлеща его вениками и мочалками.

Бакчаров принялся отбиваться. Потом вскочил на склизкую двухэтажную лавку и высадил ковшом крохотное двухслойное оконце. Едва он хотел попытаться ужом скользнуть в пробитое отверстие, как его ухватил за руки и за ноги добрый десяток рук. Бакчарову подумалось, что его тащат, чтобы сварить в кипящем баке, но вместо этого, едва подавшись назад, яростно визжащие бабы сами выпихнули Бакчарова наружу. Теперь не ужом, а бревном учитель географии вылетел сквозь разбитое оконце и грузно рухнул в навозную кучу у банной стены.

Опомнившись, он скатился в огород и без оглядки поскакал прочь.

…Вывалившись на Ярлыковскую улицу, Бакчаров осторожно выглянул изза угла и увидел вдали танцующую во тьме перекрестка конницу. Он отшатнулся обратно и попятился под оградой.

Часть пустыря за Мухиным бугром он преодолел, пригибаясь в кустах, то и дело падая и ужом ползя на брюхе. У самого спуска он увидел косой столб дыма. Дым валил изпод обрыва, там, где у ручья ютилась в прибрежных зарослях крохотная избушка.

Словно камень упал с плеч учителя, он остановился и, тяжело дыша, встал в полный рост. Он почувствовал, как тянет его к земле намокшая шинель и как ломит от холода его изможденные члены. Мысль о заветном покое и теплой печи ворвалась в его голову. Теперь он спокойно, как живой человек, а не загнанный призрак, втягивал ночной воздух, пахнущий талым снегом и дымным уютом. Он последний раз глубоко вдохнул этот путаный родной воздух и пошел через кусты к краю заросшего оврага.

Изможденный ум учителя не подал тревоги, когда перед ним поднялось искристое зарево. Только на краю обрыва он застыл в ужасе, когда его глазам открылась полыхающая в зарослях у ручья избушка. Его пронзили чувства обиды и смертельного одиночества. Он закачался, пал на березовый ствол и заплакал навзрыд.

Так он лежал, изнывая в бессильной ярости, и смотрел сквозь размывающие вид слезы, как полыхает его последняя надежда и как искры от нее с треском сыплются в низкое густое предрассветное небо.

«Нет! — сказа он в себе. — Они не возьмут меня. Пускай я сгину в лесу, замерзну, утону, но им не заполучить мою душу! Надо уходить из этого города! Бежать неведомыми тропами!»

Он еще раз посмотрел, как догорает груда обрушившихся бревен, и замер, узрев рядом с огнем фигуры двух понуро наблюдающих за пожаром вооруженных ружьями всадников с плоскими азиатскими лицами. Выйдя из оцепенения, учитель быстро пополз на локтях по жухлой сырой траве прочь от избы вдоль ручья.

Стараясь не хлюпать, он быстро перебежал ручей, оглянулся и увидел, как два охотника не спеша скачут за ним, бойко разбрызгивая воду. Сердце едва не выскочило у Бакчарова из груди, он взвыл от отчаяния и побежал к темневшему по правой руке лесу.

Прыгая по кочкам, спотыкаясь об отяжелевшие полы собственной шинели, учитель увидел впереди медленно идущего ему наперерез третьего всадника. Дмитрий Борисович узнал в нем Человека, перестал бежать и пошел к нему шагом.

На коне Иван Александрович смотрелся как сумрачный рыцарь средневекового ордена. На голове была обычная его шляпа, напоминающая парящего ворона, на плечах черная накидка, сцепленная на груди цепью.

— Меня забавляет ваша предприимчивость, — прыснул смехом магистр, — это случалось только дважды…

— Вы о чем? — украдкой бегая глазами, спросил Дмитрий Борисович, соглашаясь на бессмысленный разговор, тем самым желая выгадать время.

— Неважно.

— А что теперь важно? — риторически заметил Бакчаров и кивнул в сторону пепелища.

Магистр зло усмехнулся и промолчал.

— Какое счастье вам от того, что вы приченяете людям вред? — пользуясь предсмертным правом, поинтересовался учитель.

— Люди сами причиняют себе вред, — ответил Иван Александрович. — Ни в чем в природе зло не воплощается так успешно, как в человечестве.

— Наверное, вы правы, — согласился учитель.

Конник посмотрел на него внимательно и тихо улыбнулся.

— Бежали к старцу? Искали убежища? Повашему, спасение во Христе?

Бакчаров молчал.

— В таком случае вам, наверное, не хватает креста?

Учитель положил руку на грудь, вспомнив, что крест с него действительно сняли.

Человек протянул Бакчарову сжатый кулак.

— Берите же!

Дмитрий Борисович подставил ладонь, и на нее упал маленький обгоревший крестик. Бакчаров сразу понял, что это нательный крест старца Николы.

— Считайте, что это передал вам ваш Антипатр, — сказал Человек. — И я тоже дам вам еще один шанс. Когда побежите, постарайтесь не оглядываться. И, может быть, мы дадим вам немного времени.

Бакчаров хлебнул воздуха и, минуя темного всадника, пошел наискось к лесу. Прибавив ходу, он побежал через мокрый осинник, карабкаясь вверх по лесистому склону и хватаясь за голые прутья кустарника.

Один из конников, поравнявшись с Человеком, снял с плеча ружье и прицелился в маячащую за стволами тень.

— Нет, — спокойно сказал вожак.

Ветки хлестали учителя по лицу, он бежал, прикрываясь руками, до тех пор, пока мягкая земля вдруг не исчезла изпод ног.

Несколько секунд он лежал ничком, не в силах поднять голову, опустошенный физически и морально. Но потом мысль о том, что он может спастись, мелькнула в его голове, и он усилием воли вскинул глаза на опутанное голыми ветвями предрассветное небо.

Дмитрий Борисович не знал, сколько точно он бежал, пять минут или двадцать, была ли за ним погоня или нет… Там, у опушки, разум не вполне подчинялся ему, и ватные ноги, словно по привычке, несли его сами собой.

Вдруг в вершинах осин тревожно зашумело, подул внезапный резкий ветер, и посыпались с вершин неопавшие в свое время редкие мертвые листья. Сквозь этот жалкий листопад Дмитрий Борисович рванулся на верх впадины, выбрался и сломя голову вновь побежал в мглистую глубь опавшего леса.