Джойс Оутс - Венец славы: Рассказы

Как быстро он умер, и такой молодой — сравнительно молодой.

Говорят, никогда не страдал гипертонией.

Однако под конец он спорил со всеми. Абсолютное перерождение личности. Стал груб, запальчив, даже весьма склонен к богохульству; даже одевался небрежно. (Когда он встал, собираясь оспорить первый доклад, манишка у него оказалась в пятнах.) Поговаривали, будто все это время он пил, много лет. Возможно ли?.. (В тот вечер, в Куинси, ему явно нравилось вино и бренди, но я бы не сказал, чтобы он проявлял невоздержанность.) Слухи, фантастические легенды, откровенная ложь, клевета… Мучительно, до чего беззащитен человек после смерти.

Ханжи, так он нас назвал. Невежественные глупцы. Неверующие — атеисты — предатели Духовного Мира — еретики. Еретики! Выбираясь из зала заседаний, он, мне кажется, посмотрел на меня в упор: глаза горят, лицо пугающе красное, бессмысленный взгляд.

Говорят, ему после смерти продолжают прибывать книги из Англии и Европы. Истратил целое состояние на никому не ведомые, давно ставшие редкостью фолианты — комментарии к Каббале и Плотину, сочинения средневековых алхимиков, книги по астрологии, колдовству и метафизике смерти. Оккультная космология. Египетская, индийская и китайская «мудрость». Блейк, Сведенборг, Козад. «Тибетская книга мертвых». «Таинства Луны» Датского. Наследство — в хаотическом состоянии; он оставил не одно, а несколько завещаний, самое последнее писано всего за день до смерти: просто несколько строк, нацарапанных на клочке бумаги, без свидетелей. Разумеется, родные его опротестуют. Поскольку по этому завещанию он оставил свои деньги и имущество некой никому не известной женщине из Куинси, шт. Массачусетс, сам же в то время пребывал явно не в здравом уме и твердой памяти, с их стороны и впрямь было бы глупо не опротестовать его.

С его неожиданной смерти прошло уже столько дней. Дни по-прежнему идут. То меня внезапно охватывает нечто вроде холодного ужаса, то я склонен считать всю ситуацию чрезмерно раздутой. В одном настроении я зарекаюсь впредь обращаться к исследованиям психики, просто потому, что они чересчур опасны. В другом — зарекаюсь впредь навечно обращаться к ним вновь потому, что это пустая трата времени и моя работа, моя карьера должны стоять на первом месте.

Еретики, так он нас назвал. Глядя на меня. В упор.

И все же он безумен. А странности безумия не подлежат упрекам.

19 июня 1887 г. Бостон.

Ленч с доктором Роу, мисс Мадлен ван дер Пост и молодым Лукасом Мэтьюсоном; перебирал свои личные записи и заметки относ, медиумов, которых мы посетили совместно с доктором Муром. (Уничтожил заметки личного характера.) Мои обязанности переходят к мисс ван дер Пост и Мэтьюсону. Оба молоды, сообразительны, находчивы, в чертах заметна известная ироническая игривость; немалое сходство с доктором Муром в расцвете сил. Мэтью-сон — бывший студент семинарии, сейчас преподает физику в Бостонском университете. Спрашивали меня про Перри Мура, но я уклонился от откровенного ответа. Спрашивали, были ли мы друзьями, — сказал «нет». Спрашивали, слышал ли я странную историю, которая ходит по бостонским салонам, — будто бы на целом ряде сеансов в нашей округе объявлялся дух, назвавшийся Перри Муром, — я честно сказал, что не слышал и слышать не желаю.

Спиноза: Я буду анализировать действия и страсти людей так, как если бы вопрос шел о линиях, плоскостях и объемах.

Полагаю, мы должны двигаться в этом направлении. От призрачного, туманного, неясного к линиям, плоскостям, объемам.

Здравомыслие.

8 июля 1887 г. Остров Маунт-Дезерт, Мэн.

Сегодня очень рано, до рассвета, видел во сне Перри Мура: дух, бессвязное бормотание, жестикуляция, борода, горящие глаза, явно сумасшедший. Джарвис? Джарвис? Не отвергай меня! кричал он. Я такой… такой неприкаянный…

Я взирал на него как громом пораженный: ни во сне, ни наяву. Слова его были в действительности не столько словами, сколько неизреченными мыслями. Слышал их в своем собственном голосе; жутко драло горло у задней стенки — свербело от желания выразить его горе.

Перри?

Ты не смеешь отвергнуть меня! Теперь не смеешь!

Он приближался, я не мог двинуться с места. Сон переменился, утратил ясность. Кто-то на меня кричал. Разъяренный и обескураженный, тот, он, — точно пьян — или болен — или оскорблен.

Перри? Я не слышу тебя…

— …наш обед в «Монтегью-хаузе», помнишь? Барашек, так. И блинчики с миндалем на десерт. Помнишь! Помнишь! Ты не можешь отвергнуть меня! Тогда мы оба не верили, оба пребывали в жутком невежестве — не можешь отвергнуть меня!

(Я хранил молчание — от страха или коварства.)

— …этот идиот Роу, какое унижение ждет его! Всех их! Всех вас! Все рационалистские предубеждения, эту — этот заговор, а-а — дураков — идиотов… Через несколько лет — всего несколько лет, — Джарвис, где ты? Почему я тебя не вижу? Куда ты девался? — Кто мне поможет: я не могу сосредоточить взгляда? Я, кажется, заблудился. Кто здесь? С кем я говорю? Ты меня помнишь, правда?

(Он прошел, едва не задев меня, беспомощно моргая. Его рот зияет словно рваная рана на бледном исказившемся лице.) — Где ты? Где все? Я думал, тут будет полно народу, а здесь — а здесь никого — я все забываю! Мое имя — какое у меня было имя? Не вижу. Не помню. Что-то очень важное — я должен совершить что-то очень важное — не могу вспомнить… Почему не существует бога? Здесь нет никого? Никого, кто направлял бы? Мы плывем по течению, в одну сторону, в другую, но не достигаем покоя — ни ориентиров — ни способов оценки — все смешалось — распалось — Кто-нибудь меня слушает? Почитай мне, пожалуйста? Почитай мне? — Что угодно! — тот монолог Гамлета — Быть или не быть — сонет Шекспира — любой, какой угодно — То время года видишь ты во мне — так? так он начинается? На хорах, где когда-то веселый свист.[28] Как это там? Неужели ты мне не скажешь? Я заблудился — здесь ничего не видно, не к чему прикоснуться — неужели никто не слушает? Я думал, что поблизости кто-то есть, есть друг: здесь кто-нибудь есть?

(Я стоял как громом пораженный, храня молчание из предосторожности: он прошел мимо.)

— Когда читаю в свитке мертвых лет…[29] вселенной всех, глядящих вдаль прилежно[30] — слушает кто-нибудь? может кто-нибудь помочь? — Я все забываю — свое имя, свою жизнь — дело своей жизни — проникать в тайны — под покровы — воздать должное универсуму — чего? — универсуму чего? — что я намеревался сделать? — нахожусь ли я в своем приюте отдохновения — я вернулся домой? Отчего здесь так пусто? Отчего никто не направляет? Мои глаза — моя голова — рассудок — все разлетелось вдребезги и несется по ветру — обрывки — осколки — уничтожая все сотворенное, превращая, ну — ну, в зеленую мысль — зеленую тень — Шекспир? Платон? Паскаль? Почитает мне кто-нибудь снова Паскаля? Я, кажется, заблудился — меня куда-то несет — Джарвис, так, кажется? Мой дорогой юный друг Джарвис? Но я забыл твою фамилию — я столько забыл…

(Мне хотелось протянуть руку и прикоснуться к нему, но я не мог пошевелиться, не мог проснуться. Мне было до того грустно, что саднило горло. Безмолвен! Безмолвен! Не мог произнести ни слова.)

— …мои бумаги, дневники — двадцать лет — ключ где-то спрятан — где? — ах да: нижний ящик моего письменного стола — слышишь? — моего письменного стола — дом — Луисберг-стрит — там спрятан ключ — завернут в полотняный носовой платок — сейф находится — запертый сейф находится — спрятан — дом моего брата Эдварда — чердак — сундук — пароходный сундук — инициалы Р. У. М. — знаешь — отцовский сундук — внутри, сейф спрятан внутри — мои тайные дневники — труд всей жизни — премудрость физики — духовная мудрость — нельзя, чтобы пропали — ты слушаешь? — кто-нибудь слушает? Я все забываю, мой рассудок распадается — но если б ты мог достать мой дневник и почитать его мне — если б мог спасти его — меня — я был бы так признателен — все бы тебе простил — всем вам — Есть здесь кто-нибудь? Джарвис? Брэндон? Никого? — Мой дневник, моя душа — ты спасешь его? Ты —

(Он заковылял прочь и удалился, я вновь остался один.)

Перри?..

Но было слишком поздно: я, обливаясь потом, проснулся.

Кошмар.

Надо забыть.

Лучше встать пораньше, до того, как поднимутся другие. Остров Маунт-Дезерт в июле прекрасен. Наше жилище на холме, над самым пляжем. Здесь никаких духов: северо-западный ветер, неизменный свежий воздух, неизменные волны. Лучше встать пораньше и, пробежав по пляжу, броситься в холодную воду.

Очистить мозги от паутины.

Как прекрасны небо, океан, восход!

Здесь, на острове Маунт-Дезерт, никаких духов. Плавание — искусное напряжение рук и ног. Голова в одну сторону, потом — в другую. Глаза полузакрыты. Неожиданность прикосновения холодных, упругих волн. В такие мгновения почти что желаешь сбросить человеческую кожу!.. Жесткая, броская красота Мэна. Океан. Напряжение мышц, всего тела. Я живу, я такой живой, такой неуязвимый, такое торжество в каждом моем вдохе…