Люциус Шепард - Новый американский молитвенник

Я надеялся, что на воздухе мне станет легче, но, пока мы шли по узким, запруженным машинами и людьми улицам, вдыхая подсвеченную неоном духоту вперемешку с выхлопными газами, какой-то вонючий пот выступил у меня на лице, шее и груди, а слюны во рту набралось столько, что каждые пятнадцать-двадцать шагов приходилось сплевывать. Оштукатуренный фасад какого-то здания украшала линялая фреска, на которой мужчины в костюмах пятидесятых годов и с зализанными по моде того времени волосами танцевали с пышноволосыми женщинами в платьях ниже колен, радуясь взрывоподобному появлению огромного мороженого из центра серебряной звезды: при виде меня они заулыбались еще шире. В ярко освещенной витрине какого-то магазинчика красно-черное плюшевое насекомое с надписью «Шпанская муха», выведенной золотистыми буквами на брюхе, жевало свои ворсистые крылья. Блестящие, словно хитиновые, глаза качнулись в мою сторону; торговцы стояли в дверях своих лавок; костлявые мальчишки разевали рты, чтобы продемонстрировать треснувшие сосуды, спрятанные в их глотках; две молодые женщины шли рука об руку, это были толстощекие пирожницы с вымазанными сахарной глазурью розовыми лицами; увядшие вдовы, кутаясь в черные шали, сидели на обочинах с коробками сигарет. Брауэр болтал и задавал мне какие-то вопросы, и это помогало мне хотя бы немного отвлечься от моих ощущений, но ночь все равно одолевала меня. Урчание и гудки автомобилей, которые то останавливались, то снова трогались с места, любовные излияния джукбоксов, треск швейных машинок в портновской мастерской, лопотание пешеходов, протискивавшихся мимо, — все это сливалось в нечленораздельное шипение, которое со все возрастающей скоростью летело мне навстречу, приближаясь, словно огромный кожистый язык какого-то гигантского существа, готовый обвиться вокруг моей талии и утащить меня в его огромную пасть… А потом шипение рассыпалось на миллионы отдельных звуков, превращаясь в саундтрек бессвязных воплей, звона бьющегося стекла, обрывков песен, и казалось, будто весь видимый мир колеблется между нормальным течением времени и мгновениями замороженного света и застывшего движения, «туда-сюда», как мигающие огни в дискотеке. Меня выворачивало наизнанку, сердце колотилось как бешеное, во рту отдавало желчью. Я сказал Брауэру, что присяду ненадолго, совсем нет сил идти. Он взял меня за руку и сказал:

— Надо поесть, сразу полегчает.

От одной мысли о еде меня чуть не стошнило. Я попытался высвободиться, но Брауэр ухватил меня покрепче и затолкнул в какой-то переулок. Когда я стал сопротивляться, он приставил к моему боку дуло пистолета.

— Знаешь, что сделают эти ублюдки, если я выстрелю? — сказал он. — Не набросятся на меня, нет. Они сопрут твою одежду, заберут бумажник и оставят тебя здесь подыхать. Когда ты завоняешь, кто-нибудь оттащит тебя в сторону. А до тех пор они будут просто перешагивать через тебя и отпускать шуточки. Так что, если не веришь, что я выстрелю, давай, продолжай брыкаться.

Он вдруг покрылся пятнами, которые ползали по его лицу, как амебы; поры расширились, точно нарисованные карандашом; тело стало пружинистым и словно лишилось суставов. Человек-змея, издыхающий от собственного яда. Его голова чуть заметно покачивалась от злобы, плескавшейся в его черепной коробке.

— Что тебе надо? — спросил я, сбитый с толку и его внезапной трансформацией, и причинами, которые ее вызвали, а больше всего звуком собственного голоса, в котором дрожали слезы.

Женщина с перевязанным грязной тряпкой глазом, с лицом средневековым и уродливым, точно с гравюры Дюрера, протянула к нам руку и скорчила жалобную гримасу. Даже ее платье, некогда белая, а теперь пропитанная потом тряпка в уродливых розочках, представляло собой форму страдания. Желтый младенец, которого она держала на руках, был либо мертв, либо без сознания, его веки были закрыты так плотно, словно их зашили. Я ощутил зловоние, исходившее от его пеленок, и от одной мысли о его жизни в трущобах меня затрясло. Брауэр ругнулся на женщину, толпа тут же отнесла ее прочь.

— Шагай вперед, — сказал он. — Ну!

В относительной тишине и темноте переулка мои мысли снова обрели связность. То, что меня опоили, стало ясно давно, но наркотик оказался настолько силен, а уличные шумы, запахи и свет так сокрушительны, что время от времени я забывал об этом. Но теперь я точно вспомнил, что ментальные и физические отклонения, которые я переживал, начались с неспособности связно мыслить, пришедшей с первым стаканом мартини, поданным мне Делимар. Тут мое внимание привлекла какая-то многослойная вонь. Гниение продолжалось так давно, что запахи испорченных фруктов, фекалий, блевотины и дохлых кошек слились в единый сладковатый дух отбросов, состарившихся вблизи друг друга. Мусор неясными комьями колыхался на цементной поверхности канала. В воздухе, словно далекие фотовспышки, мелькали искры. Я решал про себя, не попробовать ли отобрать у Брауэра пистолет, но в конце концов отверг эту мысль как безрассудную — я и так едва держался на ногах. Захлестнувший меня страх тут же сменился веселостью. Все будет хорошо. Химикаты в моей крови защищали меня, даруя вселенскую неприкосновенность. Волна блаженства всколыхнулась во мне, и я понял, что наделен особой силой, неотразимым дипломатическим даром, который сейчас испытаю на Брауэре, рассказав ему, что знаю, чьи приказы он выполняет… А кстати, чьи? Трита? Неважно. Я покажу ему всю абсурдность сложившейся ситуации. В дальнем конце проулка, на свободном пятачке, усыпанном расплющенными консервными банками и всяким картонным мусором, стоял белый с жемчужным отливом внедорожник, весь трепещущий, точно конь в ожидании седока. За ним открывалась изрытая глубокими колеями улица и жестяные крыши бетонных домов-коробок, чьи дворы были грязны, а в окнах теплились огоньки свечей, точно живые души, застрявшие в посеревших черепах, на которых еще не истлели седые парики, носимые ими при жизни. В небе над Ногалесом, грязновато-оранжевом от скрывающих звезды фабричных выбросов, лениво колыхались облака, похожие на какую-то опасную морскую растительность. Уличный шум, приглушенный расстоянием, отсюда казался праздничным, а помоечная вонь сменилась горьковатым химическим запахом, сложной смесью, в которой присутствовали аккорды сульфидов и кислот. Все это было очень красиво. Красиво и одновременно отталкивающе. Я остановился, чтобы полностью погрузиться в энергию этого пограничного видения. Рукоятка Брауэрова пистолета тут же опустилась мне на темя. Видение исчезло. Я шагнул вперед, пошатываясь и прижимая ладонь левой руки к поврежденному месту. Боль растекалась по черепу, как вода по протокам трещин. Что-то тоненько зазвенело у меня в ушах, и я понял, что стою на коленях. Одной рукой Брауэр поднял меня на ноги и швырнул к машине. Я упал на заднюю дверцу, уткнувшись лицом в стекло. Дымно-серая жидкость (или газ?) колебалась за стеклом.

— Открывай, — сказал Брауэр, и другой, более звучный голос ответил:

— Ну что, кусок дерьма, теперь-то мы не у Ларри Кинга, а?

Неуклюже покачиваясь, я выпрямился, держась за машину, и увидел Трита, стоявшего с Брауэром плечом к плечу. Это меня нисколько не удивило — во всяком случае, не больше, чем все остальное в тот вечер, — но вот сам его вид меня потряс. Его голова с прической а-ля Элвис и полуприкрытыми глазами была огромна, как у истуканов с острова Пасхи.

— Ты, тупой мудила! — повернулся к нему Брауэр. — Разве я не велел тебе не соваться в мои дела?

— Остынь, мужик. — Ухмылка Трита, казалось, повторяла изгиб колеи, оставленной его «харлеем» в пустыне за Финиксом. — Я пришел посмотреть, как ты творишь свое волшебство. Я твой фанат.

— Решил не успокаиваться, пока по уши в дерьме не увязнешь, так? — Брауэр взял себя в руки. — Ну, ты прямо непробиваемый какой-то.

— А ты думал, я самое интересное пропущу?

Трит усмехнулся, потом шагнул вперед и боднул меня головой. В глазах у меня снова побелело. Я сполз на землю и привалился к колесу, стиснув руками лоб. Он пнул меня в бедро, а когда я отвернулся, в поясницу. Что происходило в следующие несколько минут, я помню плохо. Чьи-то руки оторвали меня от земли и швырнули в машину головой вперед. Постепенно мир вокруг выступил из небытия. Я осознал, что лежу, уткнувшись лицом в пол, в задней части внедорожника. Машина неслась по ухабистой дороге. Слышался голос Трита. Я обнаружил, что, если положить голову на руки, боль становится меньше. Я понимал, что скоро умру. Ковровое покрытие в машине недавно помыли с шампунем.

— Эй, Вардлин, как там у тебя дела? — окликнул меня Трит. — Удобно? Может, принести чего-нибудь?

Брауэр что-то сказал, шум двигателя поглотил его слова, но Трита они насмешили.

— Думаешь, ты незаменим? — спросил Брауэр. — Незаменимых нет.

Он добавил что-то еще, но тут машина ухнула в яму, меня подбросило и несколько секунд трясло так, что я ничего не слышал. Мое внимание приковал ворс на ковре. Он был похож на серый лес, когда глядишь на него из самолета. Я попытался пробудить в себе чувство опасности, но меня отвлекло смехотворное философское рассуждение на тему законности происходящего.