Йозеф Винклер - Кладбище мертвых апельсинов

Всякий раз, когда я перед отходом ко сну поем мяса, мне снятся сны о смерти, и я вижу себя в виде лишенного плоти скелета в гробу, стоящем в часовне или лежащем в переулке. Если же мне перестают сниться сны о смерти, то незадолго до сна я ем телятину или говядину, потому что, если мне долго не снятся сны о смерти, я начинаю тосковать по кошмарам. Весь в поту я просыпаюсь, смотрю в темноту моей комнаты, ощупываю себя, радуясь, что живой, а не лежу в гробу в ризнице под раскачивающимися веревками колоколов. Однажды после обеда я, свернувшись калачиком, лежал на берегу моря и, закрыв глаза, искал образы и слова, и вновь увидел себя стоящим в файстритцком морге, перед еще лишенным украшений катафалком, на котором установлен гроб с телом моего дяди. Одновременно машина рубила головы молящимся. Головы подлетали к гробу, образовывали распятие и медленно опускались на его крышку. Кровь из десяти или одиннадцати голов, продолжающих шептать молитвы, лилась на пол морга, смешивалась и образовывала пятно в форме распятия. «Ребенком тебе делали операцию на сердце, – нашептывал мне голос в ночи. – Одетые в черное хирурги пересадили тебе пряничное сердце с марципанами. С момента операции, – лошади с траурными лентами побежали по похожим на пуповину бороздам, – и тебе осталось жить десять – двадцать лет, и сейчас ты почти покойник!» Пока я смертельно больной лежал в постели, кто-то возник передо мной, схватил за плечо и спросил, может ли он взять с собой мои кости. Почувствовав, что кости предплечья отделяются от моего тела, я закричал и прогнал незнакомца. В другом сне я стоял перед женщиной, указательным пальцем показывавшей на лес и говорившей: «Ты никогда в жизни не увидишь больше этого леса!» Преследуемый карабинерами, я бежал по виа Спиранцелла с голубой смертной рубахой, украденной в «Organizzazione funèbre» в Неаполе. Перед логовом я остановился, предупреждая карабинеров, которые меня преследовали. Со смертной рубахой в руках я проскользнул в логово, где вместе с тремя карабинерами был разорван двумя черными пантерами. Когда я в страхе проснулся, то обнаружил, что впервые за многие годы постель влажная. Большое, величиной с дверь, зеркало парило над похоронной процессией, провожающей в последний путь ребенка, но вместо белого детского гробика я вижу в зеркале, окруженном почтенно ступающими траурными гостями, разверстую могильную яму. Дядя Вилли восстал из мертвых и ходил взад-вперед по файстритцкому моргу перед своим гробом, стоявшим на обтянутом черным катафалке. Я подошел к нему и сказал: «Привет, дядя, я всегда надеялся, что однажды ты восстанешь из мертвых!» Услышав эти слова, он издал страшный крик и свалился замертво. Часто я ложусь спать и засыпаю, пока не проснусь от первого за ночь кошмара про мертвецов, завязав глаза черной повязкой наподобие той, что надевают приговоренным к смерти перед казнью. Не кто иной, как пестрый дятел, сидел на моей груди и долбил своим клювом мое живое сердце. Глядя на свою грудь, я с любопытством следил за кровавой баней, устроенной птицей, которая время от времени взмахивала крыльями, роняя перо, медленно опускавшееся, а затем прилипавшее к моему окровавленному половому члену. Узнаю ли я свой обугленный на моем костре скелет, если встану перед теплым пеплом, некогда бывшим моей плотью? Ты должен привязать к моим ногтям десять золотых перьев от ручки и сложить мои руки, воткни в мою полую грудь букет фиалок из Ларго Бельградо, потому что кладбищенские воры хотят вырезать мое сердце, легкие и почки и положить их в стеклянную банку, чтобы использовать в медицинских целях, не зная, что моя душа только тогда сможет попасть в заветный ад, если мое тело будет истлевать в земле вместе с моими внутренностями. Я закрыл глаза и улыбнулся, лежа на свежем, пахнущем магнолией постельном белье, потому что мне представились языки пламени, подбирающиеся к моему обнаженному телу, и это наполнило меня чувством счастья. Утром я сотру опахалом прах с моего скелета, да, это будет мне полезно. В молитвеннике «Жизнь и страдания Христа», который постоянно перечитывала моя бабушка, на странице 951, где напечатана молитва «Мужайся, о душа!», многие десятилетия лежит раздавленная высохшая муха. Я закрыл книгу в надежде, что эта муха будет покоиться на том же самом месте еще десяток лет.

Одетая в черное женщина, у которой на лбу выступили капельки пота, склонилась над свежей могилой и читала надписи на траурных лентах, на венках. Когда я проходил мимо и она заметила, что я ее разглядываю, она зло посмотрела на меня. Повсюду на могилах стояли каменные статуи Иисуса с пасхальной хоругвью. Раны на его руках и ногах были недавно покрашены. На деревянной табличке убранной и разукрашенной, как торт ко Дню матери, могилы цветными пластиковыми цветами и бумажными гирляндами было выведено «Наша любимая мамочка». «Маленький ребенок с улыбкой на лице: «Сегодня я могу не ходить в школу (хлопает в ладоши), потому что сегодня будут хоронить мою мать…» Блуждая среди могил, я сказал себе, что смогу потратить на поиски могилы Фридриха Геббеля еще два, в крайнем случае три дня. Если сегодня я не найду ее, завтра я поеду на матцлайнсдорфское кладбище и буду искать дальше. Я не буду обращаться к кладбищенскому начальству, чтобы узнать, где должна находиться его могила. Если мужчина или старуха, которые, как и я, одной ногой стоят в могиле, спросят меня, ищу ли я какую-то определенную могилу, я, конечно же, скажу: «Да», но я хочу найти эту могилу сам, вы понимаете, и для этого я прочитаю надписи на тысячах могил. Проискав могилу Фридриха Геббеля более часа и не найдя ее, я вышел с кладбища и пошел в гостиницу, чтобы выпить минеральной воды, а затем в мясную лавку. По дороге на кладбище я чуть не подавился двумя булочками с колбасой, а от мысли есть мясо на кладбище меня затошнило. «Впервые услышав о вскрытии тела (маленького мальчика Клауса Генриха Плоога), я после этого больше не мог есть сало». Прежде чем снова пойти к могилам, чтобы продолжать поиски, я спросил у юноши, стоявшего у ворот кладбища, где здесь находится туалет. «Пройдите туда!» – сказал он и показал направление указательным пальцем правой руки. Он был сыном смотрительницы кладбища. Ребенок, растущий на кладбище! В кладбищенской церкви девушки и юноши принимали первое причастие. Черноволосый парень заметил, что я пристально смотрел на него. Он испытующе поглядел на меня, а я смущенно отвел взгляд в сторону, вышел из церкви к могилам «Человек должен умереть, поэтому его можно убивать». Перед каждой свежей ямой я застывал в испуге и замешательстве. Более двух часов блуждал я меж могилами матцлайнсдорфского кладбища в Вене, прежде чем обнаружил на окруженном деревьями участке старые могилы. Вскоре я увидел обвитый плющом надгробный памятник, составленный из небольших скромных камней. На памятнике была установлена каменная книга. На ее левой странице было написано: «Фридрих Геббель», на правой: «Кристине Геббель». От усталости, а также из желания побыть поближе к его смертным останкам я присел перед могильной плитой, снабженной закрепленными по углам металлическими водостоками. Как часто в дни отчаяния я взывал к Фридриху Геббелю, а не к Богу. «Придумать пушку достаточно большую, чтобы зарядить в нее Землю и выстрелить ею Богу в лицо».

В деревне еще не кричал ни один павлин, ни один петух. Станки еще не включили, фабрики не открыли, автобусы, доставляющие рабочих в их пропахшие смазкой и ржавчиной норы, еще не покатили по асфальту. О солнце в это время еще не было и речи. Утро едва забрезжило, когда негритянский парень лег на меня, прижал свои темные чресла к моим и излился мне в рот. Я крепко держал его черные ягодицы, чтобы он, пока я освобождал бесчисленных белых голубей из его чресл, не бросился бежать в предрассветную мглу, в которой не кричал еще ни один павлин, ни один петух, ни один рабочий еще не протянул руку, чтобы включить станок.

Копна его угольно-черных волос нагрелась на солнце, когда мы меж овечьими отарами шли по маковым полям. Почему, в самом деле, могилы не делают в форме гробов, спрашивал я себя, когда мы стояли в высоком, по колено, клевере, перед растущими в форме гроба желтыми цветами, и кончиком языка я касался его влажных, пульсирующих висков. Всякий желающий мне счастья пусть сам сдохнет от счастья! Поедая свежие зеленые фиги и слушая крики попугаев, которые долгие годы живут на свободе в саду, сидя на одной и той же ветке, я думал о моем восьмидесятилетнем отце, который, вероятно, в этот момент, когда мы едим липкие зеленые фиги из лубяной корзины, своей фамильной ложкой отправляет в рот суп с лапшой. Он унаследовал ложку от отца, но никто из его сыновей не захотел принять передающуюся тремя поколениями семьи ложку из его рук. Пока черноволосый мальчишка на красном клеверном поле прижимал свой член к моему животу, до тех пор, пока его семя не потекло по моей груди, я губами касался крылышек мертвой бабочки.