Зэди Смит - Собиратель автографов

И их проводили до двери.

Середина Рёблинга. Здесь широкая, симпатичная улица круто идет в гору, и святой гражданской обязанностью всех местных жителей является разгребание снега. Хани и Алекс целый день мотались взад-вперед по этой улице, задавали вопросы в магазинах, заглядывали в соседние переулки. Каждый ждал, что другой скажет: «Хватит». Когда они в восьмой раз проходили мимо одной кафешки, Алекс пожал плечами, обнял Хани за талию, и они зашли погреться. Вокруг кипела своя жизнь. Мимо пробежал, крича по-испански, какой-то мальчишка. Он нырнул за джип, увернулся от снежка, который бросил его старший брат, и сам залепил ему комком снега в шею. Темнокожие дети церемонно заходили в церковь. По улице прошел даже один раввин. Попадались ужасные толстяки, но их было немного. Специальная машина разбрасывала розоватую песчаную смесь, словно посыпала мостовую сахарной пудрой. Это был нужный им конец Рёблинга: вдоль переулков выстроились благообразные кирпичные особнячки с осыпающейся облицовкой из бурого песчаника, которые выравнивают свои убогие ряды на окраине квартала и пропадают как раз перед началом негритянских районов, и даже одного еврейского. Известно, что по крайней мере один знаменитый американский романист жил здесь. Его можно было лицезреть на обложках в витрине местного книжного магазина, а иногда и во плоти, когда он появлялся собственной персоной и звал юных американцев поиграть с ним в баскетбол.

На самой вершине холма приютился Рёблингский зоопарк. В нем даже толстозадая капибара или семейство сусликов могли вполне законно считать себя звездами местной сцены. Все змеи расползлись в неизвестном направлении. Тигров там никогда не водилось. По воскресеньям зоопарк привлекал только чуждых условностей хипстеров, знатоков джазовой музыки, которые искали здесь повода отвлечься от тяжелых, похмельных мыслей, а может, ловили кайф, наблюдая за рысканьем томящихся в неволе американских зайцев. Хани и Алекс видели из окна своей кафешки этих по-своему милых, вызывающих сожаление молодых людей, которые никогда никуда не спешат. Неуклюжие, ссутулившиеся, симпатичные, одетые в дедовские пальто, поднимающиеся под снегом вверх по склону.

— Так значит, — Хани неловко хлебнула кофе, и капли полетели вниз, — у нее сегодня операция? И это не опасно, да? Иначе бы ты там точно остался.

Алекс и Хани по очереди убеждали друг друга, что замена кардиостимулятора — обычная, рутинная процедура. Они оба говорили «рутинная процедура», позаимствовав эту фразу из какого-то телешоу. И всецело с этим соглашались («Да», «Конечно», «Не о чем и говорить»).

— Все именно так — я выяснил. Кое-кого порасспрашивал, кое-что мне рассказали. Всегда так делаю. Вообще-то… у меня отец был врачом.

— Да? А чем он сейчас занимается?

— Вертится в своей могиле. Умер.

— О, извини, пожалуйста.

— Так и должно было случиться. Ты там сразу сделала ошибку. Ой… — Тандем поставил на стол свою чашку и потянулся к дымящейся кружке Хани, покрытой охристыми узорами. — В чем дело? Почему она красивее моей?

Хани собрала ложкой пену с поверхности своего кофе и поднесла к его рту:

— Слушай, у тебя не кофе, а не знаю что, только черного цвета. Любишь сам себя лишать удовольствия. Что толку пить эту бурду? Думаешь, выгадал? Ошибаешься. Никакой выгоды тут нет. А вот, попробуй — здесь и шоколад, и кофе мокко, и карамельная крошка. Попробуй, как вкусно, правда? Всего понемножку, взбитые сливки, чуть-чуть кофейного ликера, и ириска на самом верху…

Алекс открыл рот и послушно отведал волшебного напитка.

— Правда вкусно? — спросила Хани. Алекс только беспомощно кивнул. — Видишь, если есть возможность словить кайф, не стоит отказываться. Снова мой дзэн. Пользы от этого кофе никакой, но так приятно его пить. Когда настанет мой последний час, включу его в список наслаждений, которые прошли через мою жизнь. Или вошли? Вошли в жизнь? Так правильно?

Алекс округлил глаза, как знаменитый комик Бастер Китон:

— Так хорошо, аж до боли.

Хани хохотнула, опустила лицо вниз и подняла его уже украшенное усами из взбитых сливок:

— Забавно… Если когда-то получаешь удовольствие, истинное удовольствие, так приятно его растянуть. Это не что-то. Это — нечто.

— Надо тебе выступать на рекламном канале. Им там буддистов не хватает. На самом деле я думаю…

— Краузер!

— А?

Хани взяла оставленную кем-то газету и прикрыла ею окно. Сквозь анонсы новостей (один негодяй сбежал со своей падчерицей) смутно виднелся Краузер — на ярком солнце человек и текст газеты сливались в причудливый коллаж. Краузер вознамерился перейти улицу в самом опасном месте, на нем был плащ на меху с откинутым капюшоном, а руки он расставил в стороны, словно это могло остановить несущиеся по улице машины. Он на мгновение пропал из виду, скрытый рекламой, обещающей оживить вашу память, и вынырнул посередине статьи о политическом скандале.

В наши дни и шагу не ступить, не понять человека без киношных жестов и словечек, которые окружают нас везде и повсюду. Хани только фыркнула, когда Алекс театрально вжался в стену и привстал на цыпочки. Но потом и сама она сделала пару выразительных жестов и даже попыталась присвистнуть. Скоро выяснилось, что шляпа Краузера соединена с транзисторным приемником — провод шел по полям, потом за ухом и опускался в карман, — Краузеру было не до них, потому что им завладели политические новости, причем особого рода («Зимбабве! — воскликнул он, вдруг повернув в тихий переулок. — Он теперь в Зимбабве?»).

У четвертого дома он остановился. Что-то выключил у своего уха. Хани и Алекс шли за ним по пятам. Они увидели, как Краузер поднялся по ступеням столетней давности особняка, позвонил и вошел в открывшуюся дверь, которая тут же за ним закрылась. Как настоящие детективы, они внимательно следили за тем местом, где он только что был, бегали туда-сюда и дышали себе в ладони. Алекс скатал косячок с травкой.

— Смех да и только. Не может она здесь жить.

— Почему не может?

— Слишком все просто получается… Как будто я чего-то захотел — и оно падает прямо мне под ноги. Без всяких усилий с моей стороны. Так не бывает.

Хани обняла его за талию и крепко прижала к себе:

— Беби, именно так все и бывает. А иногда наоборот: куда ни ступишь, везде дерьмо. Дашь мне курнуть, когда все будет готово, а?

— Так в этом твой план? Поджидать его здесь? — Алекс попытался спрятаться от ветра сбоку от Хани.

— План в том, что никакого плана нет. Мы и так его ждем.

— А когда закончим ждать?

— Тогда еще что-нибудь придумаем.

Долго маяться не пришлось. Через десять минут дверь открылась и вышел Краузер. Пара чьих-то рук передала ему что-то извивающееся и поводок; дверь закрылась; он прикрепил одно к другому и пошел по улице в гору, ведя за собой комнатную собачку. Ее согревала красная вельветовая попонка, хвостик завивался спиралью вверх, и она шествовала с необыкновенной важностью, словно позволяя любоваться собою всем вокруг, даже президенту страны.

ГЛАВА 4

Ловля быка

Только не сейчас! Он еще не готов ее увидеть! Но вот они ступени — широкие, холодные, каменные. Хани уже поднялась, положила палец на кнопку звонка. Повернулась с усмешкой. И сам он начал подниматься. Любуясь пробивавшимся сквозь камни мхом. Зеленеющим под снегом. Куда ведут эти ступени? Он протестующе вытянул руку, но Хани все равно позвонила. Еще одна ступенька, заледенелая. И приближающая его к миру, в котором будет на одну святыню меньше. Потому что как каменотесы сохраняют цветной завиток мрамора, так и фаны стараются оставить в неприкосновенности драгоценный сосуд их энтузиазма. Но теперь пути назад нет. Тринадцать лет он боготворил ее. Тринадцать лет она была частью его памяти о детстве.

Откуда-то сверху послышался голос — этажа этак с третьего. Но он никого не увидел. Вымытые до блеска окна особняков отражали солнечные лучи, рассыпая вокруг блики света. Она крикнула, что идет. Хани снова с усмешкой повернулась к нему. Показала на международном языке жестов «порядок» — кулак с поднятым вверх большим пальцем.

Алекс краем глаза заметил осыпающуюся штукатурку у высокого рёблингского крыльца. Потом закрыл глаза. Откуда-то из глубин памяти выплыла картина: нарядный фасад студии «Селебрейшн пикчерс» в колониальном стиле, великолепный на калифорнийском солнце, целую вечность назад. На фотографии, которая хранилась у Алекса. Только что не то Кроуфорд подкатила, не то Купер подъехал на немытом «роллс-ройсе». Справа три необыкновенно занятых сценариста (рукава закатаны, сигареты в зубах) прислонились к колонне, а вот девушка-костюмерша, наполовину оставшись за кадром, лишилась головы. И на переднем плане она — Китти Александер, новое приобретение студии, искренне улыбающаяся в предательский широкоугольный объектив, который, любя, вобрал сразу двенадцать старлеток. Она — третья справа во втором ряду.