Майгулль Аксельссон - Лед и вода, вода и лед

— Простите?

— Прошу прощения, доктор Янсон, видимо, плохо слышит? Я сказал, что это, пожалуй, большая удача.

Андерс набрал воздуха, чтобы ответить, но ответа у него не было. Он сидел молча и старался, чтобы взгляд перестал наконец бегать.

— В терапии — возможно, — сказал Сандстрём. — Или в хирургии. Или вообще в ортопедии. В чем угодно, основанном на элементарных знаниях. На механике. Простой сборке.

Сандстрём поднялся и стал собирать свои бумаги. Андерс сидел, по-прежнему не шевелясь, и смотрел на него.

— Мне известно, что психиатрия не так уж высоко котируется у молодых медиков, — продолжал Сандстрём. — Но я-то знаю, что это специальность, требующая не только механических знаний. Но еще и достаточного интеллекта. Довольно развитого интеллекта.

Андерс что-то промычал, но Сандстрём поднял руку, останавливая его.

— Я уверен, что молодой доктор сможет найти себе другую специальность. А фрёкен Саломонсон теперь, начиная с сегодняшнего дня, моя пациентка. Сам я полагаю, что доктор Янсон мог бы снова достать учебники и особенно внимательно перечитать главу о гистрионном типе личности.

Он стремительно пересек комнату и положил ладонь на ручку двери.

— Или даже главы о нестабильных типах личности. Удачного дня.

Он открыл дверь и удалился.

Андерс открывает глаза и вздрагивает, бросает последний взгляд на черный кильватерный след и лед, затем отворачивается и направляется на переднюю палубу. Он должен ходить. Он никогда не мог стоять на месте, когда вспоминал эту сцену. И вообще ни разу не позволил себе как следует обдумать ее, хотя она до сих пор стоит перед глазами и он по-прежнему помнит ее в малейших подробностях.

Безобразный галстук Сандстрёма под белым халатом, серый галстук пятидесятых в вишневую полоску, узел вывязан криво, прядь зачесанных назад волос то и дело падала на лоб, хотя он каждый раз отводил ее правой рукой и убирал назад. Сам Андерс держал в правой руке перьевую ручку с черепаховым корпусом, прекрасную паркеровскую ручку, которую ему подарили в честь поступления в университет и которая неким таинственным образом пропала именно в тот день, и он так и не нашел ее, хотя возвращался в конференц-зал несколько раз и искал. Андерс больше не обращался к учебникам по психиатрии. Наоборот, он научился, не демонстрируя презрительной усмешки, дать знать о ней одними глазами, когда речь заходила о психиатрии. Он стал врачом не для того, чтобы возиться с чокнутыми. Он стал врачом, потому что хочет лечить больных людей. А для этого, сказал он себе в какой-то момент, он выбрал терапию. Ему это нравится, говорил он молодым врачам. Быть широким специалистом. И именно сюда, он уверен, следует вкладываться и развивать исследовательские программы, и, пожалуй, надо…

Недоразвитый интеллект!

Слова — как пощечины, они бьют с такой силой, что он поневоле останавливается, переводя дух. Это имел в виду Сандстрём. Что Андерс дурак. Тупица. И хотя Андерс никогда, даже на тысячную долю секунды за все прошедшие с тех пор годы не позволил этой мысли проникнуть в сознание настолько, чтобы она могла нарушить его покой, но все равно он ее принял. В один миг рухнули все прежние представления о себе, Андерс уже не был ни первым учеником в классе, ни одаренным студентом, ни молодым медиком с научными амбициями, он превратился в старательную посредственность, которой удалось получить медицинское образование исключительно ценой прилежания. Вот почему он отбросил все свои амбиции. Вот почему оказался в центральной поликлинике Ландскроны. И потому же там и остался. Навсегда.

Он встает возле трапа, ведущего на бак, и хватается за поручень, хватается так крепко, что белеют костяшки пальцев, и снова делает глубокий вдох. Ева! Хоть что-нибудь в его жизни произошло не по ее вине? Их совместная жизнь проносится перед глазами, он видит, как Ева смеется, как она сидит на кухне за обеденным столом, опустив голову, и плачет. Видит, как Ева в ярости швыряет в него вазой, это тяжелая ваза, доставшаяся ему в наследство от мамы и вообще-то содержащая в себе цветы — десять отцветших тюльпанов, их красные лепестки отваливаются от стеблей и на миллисекунду создают стену между ним и ею, пока он успевает кинуться на пол, спасая и себя, и ее, и видит наконец ее побелевшее лицо и черные глаза, когда она поворачивается к нему и смотрит с презрением. И в тот момент он знал, хоть в этом себе тогда и не признавался, что разделяет ее презрение.

Ветер хватает его капюшон и сдувает прочь, ледяной дождь ошпаривает бритую голову и заставляет Андерса присесть на корточки. А потом пробуждает. Утешает. У них ведь никогда не было детей. И только теперь, стоя на палубе ледокола «Один» и глядя на серо-голубой ледяной пейзаж, он признает, что это не только горе. Это еще и благо. Чего только не устроила бы такая Ева с маленьким ребенком? И как бы он смог ей помешать? Он ведь никогда не мог ей помешать. Просто не знал, как это делается. В силу недоразвитости интеллекта.

Он выпрямляется, моргает. Осматривается, поднимаясь по трапу. Может, только это совместное презрение и удерживало их вместе, ее презрение к нему и его презрение к самому себе. Поднявшись, он опять останавливается и снова натягивает капюшон, потом рука скользит к заднему карману брюк, за бумажником. Взяв его и открыв, он достает старую фотографию из прозрачного пластикового кармашка, фотографию молодой Евы, белокурой и улыбающейся. И вытаскивает ее, на ходу и не глядя, потому что смотрит уже на лабораторию.

Ульрика. Может быть, она бы…

В тот же миг дверь открывается, и вот она стоит, кареглазая, веснушчатая и улыбающаяся.

— Привет, — говорит она. — Заходите!

~~~

Ночь опускается на Северный Ледовитый океан. Она начинается дождем и туманом и ветром. Мир стал серым. Низко повисли серые тучи. У горизонта виднеются серо-коричневые острова. Серо-голубой лед раскалывается, образуя стену вокруг судна. А на палубу «Одина» падает фотография, цвета которой элегантно поблекли. Девушка пастельных тонов улыбается в камеру. Ее щеки капельку бледноваты, оттенок губ — лососево-розов, но глаза по-прежнему черны и взгляд их пристален.

Дождем снимок прибивает к палубе. Кто-то тяжко наступает на него, словно припечатывая еще крепче. Потом фотография лежит там много часов подряд, и девушка все это время улыбается тучам, улыбается так, что дождь в них пересыхает, улыбается так, что стихает ветер, так, что тучи должны неминуемо рассеяться, а серая ночь — превратиться в сверкающий зимний день посреди лета, улыбается так, что…

Кто-то проходит по палубе. Останавливается и разглядывает снимок, потом оглядывается — нет ли кого-нибудь поблизости, но так никого и не видит, затем нагибается и поднимает его, проводит перчаткой по его влажной поверхности и уносит фотографию с собой. Снимает перчатки и направляется на так называемую площадь Одина[31] — холл, через который все проходят на пути в кают-компанию, — вешает влажный снимок на магнитную доску для объявлений и подписывает ниже красным маркером: «КТО потерял?»

~~~

Не может быть.

Сюсанна стоит остолбенев у доски объявлений и смотрит на снимок. Узнает его. Она сама его сделала, очень давно, но тогда на нем было двое. Бьёрна теперь тут нет, кто-то отрезал его почти целиком, осталась только его рука на Евином плече. Еве настолько понравился этот снимок, что она выпросила его у Сюсанны, и Сюсанна улыбнулась, тогда она еще улыбалась Еве, и отдала ей свой единственный экземпляр.

А теперь вот он висит на доске объявлений «Одина». Такого не может быть. Такого просто-напросто не бывает.

Тонкая струйка аромата просачивается из кают-компании, пахнет свежим кофе и свежими булочками, и на десятую долю секунды Сюсанна поддается искушению пойти на запах, но потом понимает, что это невозможно. Она не сможет уйти с площади Одина, пока не получит ответ на вопрос, написанный под снимком большими буквами…

«КТО ПОТЕРЯЛ?»

Она садится на одну из привинченных к стене банкеток и сидит, выпрямившись и сцепив руки на коленке, и смотрит перед собой, пока с лестницы не доносятся шаги и хихиканье. Она тут же меняет позу, берет одну из бумаг с доски объявлений, кладет ногу на ногу и притворяется, что читает, и чуть улыбается при появлении Улы и Йенни. Они расцепляют руки и улыбаются в ответ, пожалуй, чуть смущенно, но не более смущенно, чем когда снова берутся за руки, уходя по коридору в сторону кают-компании.

Спустя секунду появляется Катрин. Вид у нее несчастный, пока она думает, что ее никто не видит, — голова уныло опущена, спина согнута. Словно кто-то повесил ей на плечи невидимое ярмо — но, заметив Сюсанну, она расправляет плечи и улыбается. Сюсанна отрывает взгляд от бумаги — анкеты Государственного управления морского судоходства — и улыбается в ответ. Катрин показывает рукой на горло и пожимает плечами. Сюсанна не понимает смысла этого жеста, но продолжает улыбаться.