Мартин Эмис - Беременная вдова

И он его принял. Сегодня ночью, сказал он себе, я облегчу, я успокою, уйму Шехерезадино отчаяние — я подарю Шехерезаде надежду! Я — Бог дождя, и так тому и быть.

В семь двадцать, беззвучно приблизившись, в дверь вразвалку вошел человек с вещмешком на спине.

У Кита тут же случился разрыв сердца. Но это был всего лишь Уиттэкер с тяжелым мешком почты.

— Я здесь, — объявил он, — и несу с собой весь мир.

Они успели перебраться в столовую, и часы Кита уже показывали семь тридцать. Это было удивительно. По сути говоря, теперь со временем что-то было не так в совершенно новом смысле. Он еще раз кинул взгляд на запястье. Было без двадцати восемь. Заостренная секундная стрелка сновала по циферблату, словно убегающее насекомое; минутная стрелка — и та, казалось, решительно продвигалась вперед; да-да, и сама часовая стрелка ощутимо тянулась на север, двигаясь по направлению к ночи.

— Я как Атлас, — сказал Уиттэкер: рыжий шарф, роговая оправа. — Ну, или, может, соглашусь на Фрэнки Авалона[75]. Весь мир у меня в руках.

Мир. Вот она, почтовая сумка, сплетенная руками заключенных мешковина почтовой сумки. А в ней — все «Лайфы» и «Таймсы», «Спектейторы», «Лисенеры», «Энкаунтеры»…

Кит пожирал его глазами, этот мир. Мир — это здорово, мир — это нечто прекрасное и большое, но что он делает тут, в замке в Кампаньи, с Китом и Шехерезадой? Вдобавок ко всему Лили протягивала ему толстый коричневый пакет со словами:

— Это тебе.

А пока он занимался хлопотами местного значения (скрепки, картонная заклепка), все они принялись читать об этой штуке — о планете Земля… Оглядываясь назад, можно сказать, что для всех, не считая Шарля де Голля, Джипси Роузи Ли, Джимми Хендрикса, Пауля Целана, Дженис Джоплин, Э.-М. Форстера, Веры Бриттен и Бертрана Расселла, 1970-й был годом относительно спокойным — не считая жителей Кампучии, Перу, Родезии, Биафры, Уганды…

— М-м, — произнесла Глория, сидевшая склонив свою утыканную колючками корону над «Геральд трибюн». — Утвердили закон о равной оплате труда. Но вот это еще долго не вступит в действие. Женская зарплата.

Уиттэкер сообщил:

— Никсон говорит, с окружающей средой вопрос стоит так: сегодня или никогда. Америка должна — цитирую — «заплатить долг прошлому: вернуть чистоту своей атмосфере, своим водам». А сам берет и выбрасывает шестьдесят тонн нервно-паралитического газа у побережья Флориды.

— И этот жалкий беспомощный великан раздувает войну, — тихо сказала Шехерезада. — Зачем?

— А Организация освобождения Палестины заявляет, что это они убили семерых евреев в доме престарелых в Мюнхене.

— Ну вот. Рекламу сигарет запретили, — сказала Лили. — Что ты на это скажешь?

Она имела в виду Кита, который, естественно, курил. Но не разговаривал. Пока он не произнес ни единого слова, ни слога, ни фонемы. Он был, как никогда, уверен в святости своего обета молчания. Однако теперь ему надо было разобраться с кое-какими делами, и он сказал с пересохшим скрежетом в голосе, от которого все головы повернулись к нему:

— Сроки у них какие-то неудобные. — И объяснил.

Несмотря на то что он только перешел на третий курс университета, Кит написал в начале лета в «Литературное приложение» (в манере, как могло показаться некоторым, довольно непривлекательной) и попросил, чтобы ему дали книгу на рецензию — пробную. Как следствие, теперь перед ним лежала гора серой бумажной пыли и монография размером с буханку хлеба, озаглавленная «Антиномианизм у Д.-Г. Лоуренса», автор — Марвин М. Медоубрук (издательство Род-Айлендского университета). Указанный объем составлял тысячу слов, а до крайнего срока оставалось четыре дня. Лили предложила:

— Позвони им и скажи, что это невозможно.

— Я так не могу. Надо попробовать. Надо хотя бы попробовать.

— Еще студент, — сказала Глория, — а уже за клиентами бегаешь. Вот это амбиции!

— Да ведь нам всем такими положено быть. — С этими словами Шехерезада поднялась, а затем вошла в длинный коридор.

Кит поднял глаза. Шехерезада вошла в длинный коридор, охваченный закатным пламенем. Само небо вступило с ним в сговор, и он увидел последние следы света, крестообразного, прожигающего мысок там, где соединялись ее бедра и зад. И было заметно, даже сзади, с какой силой выпирают наружу ее сиськи. Лили сказала:

— А ты знаешь, что это такое, этот, как его, антиномианизм?

— Что? Нет… Но узнаю, когда… когда прочту восемьсот страниц на эту тему.

Ноздри Лили призывно раздулись, ее сжатый подбородок вздрогнул. Она произнесла, словно медленно двигаясь по списку:

— Ты прочел все про Италию. И стихи. Что ты еще прочел?

— У Лоуренса? Дай подумать… Я прочел треть «Сыновей и любовников». И тот кусок в «Леди Чаттерли», где сказано «пизда».

— Так-так, — сказала Глория.

— Давай, Глория, скажи еще раз «так-так». Похоже на тиканье часов. Заметь, я не ругаюсь. Это просто цитата из прогрессивного автора.

— Перестань, — простонала Лили. — Хватит юлить.

— Погодите, — осторожно промолвил он; в этот момент вернулась Шехерезада. — Уиттэкер во вторник едет в Лондон. Да, Уиттэкер? Тебе не трудно будет бросить конверт в почтовый ящик? — Чтобы произнести следующее предложение, он обернулся к Лили: — Завтра прочту скоростным методом, а в понедельник напишу текст. Извините, ребята, но это означает, что я не смогу поехать на развалины — только и всего.

— В день твоего рождения, — сказала Лили. — В твое двадцатиоднолетие.

— Извини, Лили. Извините, ребята.

Кит перегруппировался. Все казалось спокойным и ясным. Было уже восемь двадцать. Уиттэкер уже пустился в обратный путь по холму, в студию к Амину. Включили еще лампы. Один за другим они вышли в кухню, наполнили тарелки и вернулись. Весь мир был перед ними, и они ели, как студенты в столовой для младшекурсников, но это было нормально, это был социальный реализм, это было дело кухонное. «Лайфы», «Таймсы». «Хороший салат», — произнес чей-то голос. «Перец не передашь?» — произнес другой…

Внезапно, совсем внезапно выяснилось, что они перешли к фруктам — было без десяти десять. Голова Лили опустилась еще на дюйм, а рот ее складывался в трагическую маску. Глория поднялась на ноги и начала собирать тарелки и журналы. Кит с некоторой беззаботностью отложил «Антиномианизм у Д.-Г. Лоуренса» (с виду не так уж сложно, довольно много о том, как Фрида со всеми ебется) и сказал:

— Я тут как раз думал о сексе в другой жизни.

Что его заставило нарушить правило второе? Первое он уже нарушил (ничего не делать); теперь он нарушает второе (и ничего не говорить). Что его заставило? Отчасти сила. Каждое мгновение с восточной стороны сияло ею, силой класса и силой красоты, с бесконечно малой добавкой (не будем о ней забывать) силы торжественного открытия призвания, силы выражения своих мыслей собственноручно выбранными словами (и одновременно упорядочивания ближайших карьерных перспектив Марвина М. Медоубрука). Но поделать с этим он все равно ничего не мог. Потому что каждый его вдох сделался чистым гелием, много, много легче воздуха. Все кончено, и это — высшая точка моей юности, подумал он, продолжая:

— С переселением душ — тут, наверное, все зависит от того, кем родишься снова: тигром или гиеной, а в Израиле они же вообще с места не сдвинутся до Судного дня, а в раю, который у Амина с Руаа, там у них девочки, а мальчиков нет, плюс неплохое prosecco, Лили, так Уиттэкер говорил, а что касается нас, тут не все потеряно, ведь Гавриил сказал Адаму, что даже на небесах ангелы занимаются взаимным проникновением, и потом…

Он замолчал, затих, издавая себе под нос негромкое ржание, и обвел собравшихся взглядом исподлобья. Никто не слушал. Никто не заметил. Кит хладнокровно взял «Энкаунтер» и открыл его и нахмурился в его адрес.

— Оставлю вас, — медленно произнесла Лили, — наедине с вашими картами. Ой, глядите. Не может быть… «Let It Be».

— Да, жалко, правда? Последний диск «Битлов», — сказала Шехерезада. — «Let It Be».

Глория, приложив сбоку к подбородку раскрытую ладонь, говорила:

— Новая английская библия. Нет, это плохая идея… Так-так, а времени уже много. Ну что ж. Йоркиль добрался до Монако. А Бьютимэн надо как следует выспаться. Пойдем, Лили, удалимся рука об руку… Притворимся, как будто мы с тобой такие разговорчивые, современные. Нет, это точно ошибка. Новая английская библия.

— Согласен, Глория, — сказал Кит. — Библии, библии. Я вот читаю про библии.

— Да? И что?

— Вот послушай. На самом деле, довольно смешно. Послушай. Какой-то любитель соваться в чужие дела, придурок и вообще странный тип по имени преподобный Джон Джонсон, попался при попытке вывезти пять тысяч контрабандных Библий в Россию через Чехословакию. А до того он уже вывез четверть миллиона в Болгарию и на Украину. Зачем? Короче, этот идиот несчастный находится в московской тюрьме. В самой худшей московской тюрьме.