Джонатан Коу - Невероятная частная жизнь Максвелла Сима

С легким беззлобным разочарованием Элисон отвернулась и тут обнаружила, что телефон, висевший на стене, мигает.

— Одно сообщение, — сказала она. — Надо полагать, от Филипа.

Конечно, от Филипа! От кого же еще! Филип позвонил из аэропорта, чтобы сказать, что его рейс приземлился пятнадцать минут назад и теперь он ждет выдачи багажа, так что в течение получаса он будет дома. Он звонил сказать, что безумно соскучился и считает минуты до их встречи.

Элисон нажала на кнопку, и мы оба прослушали сообщение.

— Привет, дорогая, — раздался голос ее мужа. — Прости, мне ужасно жаль, но эти тайские ребята валяют дурака, и теперь придется тащиться в Бангкок. Если повезет, я куплю билет на прямой рейс оттуда и уже в пятницу буду дома, с тобой. Лишних два дня командировки, это ведь не страшно, правда? Прости, любимая, мне очень, очень жаль. Я привезу тебе что-нибудь симпатичное, чтобы ты не слишком расстраивалась. Ладно? Береги себя, дорогая. Увидимся в пятницу.

На этом, однако, сообщение не закончилось, хотя Филип больше не произнес ни слова. Непонятно было, почему он сразу не отключил телефон, — разве что ему очень хотелось, чтобы жена непременно услышала фоновый шум, типичный для аэропорта, и напевный голос диктора, оповещающий пассажиров:

«Добро пожаловать в Сингапур. Напоминаем нашим уважаемым транзитным пассажирам, что курение в здании терминала строго и повсеместно запрещено. Благодарим за понимание и желаем приятного дальнейшего полета».

18

Итак, последнее, самое серьезное, препятствие было устранено.

То, что произошло затем, произошло абсолютно естественно, словно мы оба знали, что это когда-нибудь обязательно случится; словно это было нам предначертано. Однако я с удивлением обнаруживаю, что не могу припомнить, как именно все было. Обычно ждешь, что самые прекрасные переживания в твоей жизни запечатлеются в памяти навечно, но почему-то такие воспоминания блекнут и размываются первыми. И выходит, я мало что мог бы рассказать вам о последующих нескольких часах, даже если б захотел. Например, я уже забываю взгляд, который бросила на меня Элисон, прежде чем, отставив бокал, поцеловать меня в губы. (Да, в итоге первый шаг все же сделала она.) Я забываю, что я почувствовал, когда она взяла меня за руку и повела наверх. Я забываю, как покачивались ее округлые бедра, когда я поднимался вслед за ней по лестнице. Забываю, как изначальный холод в гостевой спальне сменился теплом, когда она обняла меня и крепко прижала к себе. Я забываю, каково это — после стольких долгих лет ощутить блаженное любовное соприкосновение с другим человеческим телом: одежда сперва мешает, но от нее скоро избавляются. Я забываю, какова на ощупь ее кожа; забываю слабый знакомый запах — так пахнет родной дом, когда туда возвращаешься после отлучки, — который я почувствовал, когда коснулся губами ее шеи сзади, и мягкость ее грудей, когда я нежно сжал их в ладонях и поцеловал. Забываю, как текло время в медленном неумолимом ритме соития, как мы затихали и вспыхивали вновь между любовью и сном, любовью и сном. И как мы проснулись в объятиях друг друга, не веря своим глазам, не веря, что мы вместе, — неужели вместе и неразлучны? — на ветреном бледно-синем эдинбургском рассвете. Я забываю все. Все, что было.

А потом…

Но постойте — ведь вам уже ясно, чем закончилась эта история. Или, по крайней мере, теперь, когда она завершена и мы с Элисон счастливы вместе, а прежний кошмар развеялся и более не вернется, история исчерпала себя. И нет смысла дальше переводить бумагу. Если бы все жили совершенно счастливо — без конфликтов, без напряжения, неврозов, тревог, нерешенных проблем, чудовищных человеческих и политических несправедливостей, без всей этой ерунды, — то люди, что постоянно обращаются к книгам за утешением, прекратили бы это делать, верно? Им это стало бы не нужно. Вот почему нет ни малейшей необходимости ни у меня, ни у вас писать и читать о планах, которые мы с Элисон строили в то утро, а также о скучных, чисто практических подробностях ее развода, о том, как спустя пару месяцев мы поселились вдвоем в Морнингсайде[30] и как долго я привыкал к появлению в моей жизни двух пасынков-подростков, как враждебны и недоверчивы они были поначалу, пока мы все вместе, единой семьей, не поехали в отпуск на Корсику, где ситуация разрешилась сама собой, неприязнь и подозрительность испарились под средиземноморским солнцем, и…

Достаточно. Как я уже сказал, вам ни к чему все это читать. Тем более что все это — неправда.

19

Да, все неправда, но знаете что, кажется, я начинаю кое-чего соображать в писательском ремесле. И уже подумываю, а не последовать ли примеру Каролины и не возродить ли в Уотфорде студию литературного творчества. По-моему, предыдущая глава — особенно местами — ничем не хуже рассказца моей бывшей о нашем отдыхе в Ирландии. Надеюсь, вы оценили в абзаце про секс фразу «я забываю» в начале каждого предложения? Насколько мне известно, это и называется «хорошо пишет». И мне пришлось попотеть, чтобы выдумать этот приемчик.

Должен признаться, я получил удовольствие. Никогда не думал, что сочинительство — настолько приятное занятие. Я по-настоящему увлекся, фантазируя насчет Элисон, нашей ночи страсти и последующей совместной жизни. Временами мне даже чудилось, что я снова у нее дома, в ее спальне, и все происходящее с нами реально… уж куда реальнее, чем противная, убогая и офигительно предсказуемая правда.

Я стоял, словно мраморная глыба, пока она изо всех сил старалась меня расшевелить.

В конце концов она сдалась и поднялась наверх со словами:

— У меня такое чувство, что я здесь зря теряю время, но на всякий случай, Макс, дверь моей спальни не заперта.

Минут за десять я почти прикончил виски, а потом двинул в прихожую за своим чемоданом.

И тут я понял, что не знаю, где мне спать. Тогда я поплелся в гостиную, сел на Г-образный диван и обхватил голову руками.

Просидев так довольно долго, я решил, что можно рухнуть и на диван, после чего распахнул чемодан в поисках туалетных принадлежностей, но вместо них мне под руку попалась голубая отцовская папка.

Я глянул на стихи, но, как всегда, не понял в них ни слова.

Затем я уставился на заглавие сочинения в прозе — «„Восход солнца“: Мемуарный отрывок». Я догадывался, что мне не понравится то, что я там найду.

Над моей головой Элисон шлепала босыми ногами по полу, готовясь ко сну.

Я подождал, пока она уляжется, хлебнул еще виски и выждал еще минут десять-пятнадцать, чтобы отправиться наверх в ванную. Выйдя из ванной, я постоял у открытой двери ее спальни. Элисон ровно, едва слышно дышала во сне — я бы не различил на слух ее дыхания, если бы не полная тишина в доме. Затем на цыпочках я спустился вниз, опять открыл папку и опять уставился на страницу с заглавием.

Последнее, что помню: резко прозвучавший в ночи хруст за окном — мимо дома по запорошенной снегом улице проехала машина.

А потом я взялся читать.

ВОЗДУХ: Восход солнца

Июнь, 1987 г.

На прошлой неделе мне пришлось наведаться на Стрэнд, в Центральный Лондон, чтобы оформить последние бумаги для отъезда в Австралию; теперь уже недолго ждать, всего через несколько дней я покину наконец эту страну — возможно, навсегда. Однако вылазка в Лондон пробудила некие весьма значимые воспоминания, и я чувствую, что мне необходимо их записать, прежде чем я уеду.

Завершение формальностей в австралийском посольстве отняло куда меньше времени, чем я ожидал; до вечернего поезда оставалось целых полдня, и я решил прогуляться по Сити. Скорее всего, по той причине, что в молодости с этим районом меня многое связывало. У меня с собой был фотоаппарат — надежнейший «Кодак-Ретина-Рефлекс IV», купленный в 1960-х и до сих пор не выдавший ни одного плохого снимка, — и мне захотелось увековечить на пленке столь знакомые прежде места… если, конечно, от них хоть что-нибудь сохранилось.

Шагая по исхоженному некогда маршруту (вниз по Флит-стрит под палящим солнцем, вверх по Ладгейт-хилл, затем мимо собора Св. Павла в густой тени, которую отбрасывают его мощные стены, и далее по улице Чипсайд), — шагая так, я размышлял, сколько же лет я здесь не был. Около тридцати. А если быть точным, двадцать семь. Все здесь изменилось за это время. Абсолютно все. Ставший центром моей вселенной на несколько чрезвычайно насыщенных, беспокойных месяцев в самом конце 1950-х, старый лондонский Сити пережил революцию, которая даже в те далекие годы считалась давно назревшей. Революцию в архитектуре, в моде и теперь, на последнем этапе, — по крайней мере, так пишут в газетах — в методах и стиле работы. Все прекрасные, выдающиеся старые здания остались на месте — Гилдхолл, Мэншен-хаус,[31] Королевская биржа и церковь Сент-Мари-ле-Боу, — но между ними втиснулись десятки блочных башен. Некоторые были возведены еще в старозаветных 60-х, другие — совсем новенькие, устремленные ввысь, чистенькие, блестящие, как и само десятилетие, в которое мы ныне имеем счастье обретаться. Мужчины на улицах (женщин здесь по-прежнему не очень много) все одеты в костюмы, но их костюмы лучше сидят и выглядят более броско, чем во времена моей молодости, — и ни одного котелка. Что касается методов и стиля работы… Теперь, если СМИ не врут, все операции совершаются на экране. Встречи лицом к лицу и крепкие рукопожатия в зале биржи остались в прошлом. В клубе «Грэшем» более не намечают сделок за портвейном и сигарами, в «Георге и коршуне» более не судачат о чужом бизнесе, благовоспитанно понизив голос. Брокеры обедают на рабочем месте, куда им доставляют по смешным ценам бутерброды, обернутые в целлофан; таким образом, они ни на секунду не отрывают остекленевшего взгляда от экрана, на котором скачут, бесконечно сменяя друг друга, цифры прибыли и убытков. Какая роль досталась бы мне, невежественному пареньку двадцати одного года, попади я в этот лихорадочный, нетерпеливый новый мир?