Сборник - Трава была зеленее, или Писатели о своем детстве

А я в этот момент ничего и не знала. Даже, может быть, стояла к ней спиной. И думала совсем о другом…

Тем не менее по свойственному мне с детства миролюбию, я подошла к ней и прощения попросила. Но добавила, конечно, что ничего вообще-то плохого не делала. Учительница разволновалась и запричитала, что я мало того, что бью детей, так еще и вру как сивый мерин. Сравнение с сивым мерином меня даже и не обидело, но вот то, что мне не поверили, сильно смутило. Учительница потребовала еще раз, уже погромче попросить прощения у девочки, чтобы все слышали. Я попросила его еще раз погромче, так, что теперь уже слышали все наверняка, даже и в соседних классах. А может быть, и на Пантелеевской улице. И я опять повторила, что не била никого.

Учительница от этого окончательно расстроилась, сокрушенно прошептала: «Настоящая бандитка…», и меня тут же исключили из октябрят.

Это было странно и очень несправедливо.

Но довольно быстро после этого наступило лето, и я поехала, как всегда, к любимому моему дедушке в Алма-Ату, где в огромном саду созревали самые разные растения, в том числе и совершенно неизвестные науке, потому что они появлялись в результате неистощимой фантазии жены моего дедушки. Там, например, росла яблоня, у которой все ветки были разного сорта, а на одной и вовсе росли лимоны. Правда, со вкусом яблока.

К осени я вернулась в Москву и пошла в другую школу. Очень хорошую. Класс у нас был дружный, и много чего у нас происходило веселого. Но и странности все же случались.

Так, однажды, классе в пятом, меня неожиданно вызвали к доске.

И тут надо сказать, что у меня была подружка – Юля Гнездилова. Юля была девочка очень тихая и умная, она много читала, и от этого у нее даже стало портиться зрение, и она ходила в очках. Мы с Юлей постоянно обменивались книжками, читали взахлеб: и в транспорте, и дома, и перед сном, и вместо сна, и по дороге в школу, и на переменах, едва успевая дождаться конца урока… Один раз, я помню, к нам подошла наша одноклассница и что-то спросила, но мы ей сказали оставить нас в покое. Так и ответили: «Отстань от нас, Иванова! Не видишь? Мы заняты!»

Иванова обиделась, но ушла.

И вот на следующий буквально день нас с Юлей вызывают к доске.

Наша классная руководительница Зоя Анатольевна стоит со скорбным лицом, а мама Ивановой с разметавшимися волосами, полная праведного гнева и справедливого возмущения, на нас кричит.

Оказалось, что нас обвиняют в том, что мы с Юлей эту самую Иванову побили! В туалете.

То есть в моей жизни это случилось уже второй раз – меня обвиняли, что я побила в туалете девочку, хотя я точно помнила, что этого не было.

И не в туалете тут дело.

И, видимо, не в этих девочках.

Снова встал вопрос о том, что надо публично просить прощения.

Юля была, как я уже сказала, тихой, но очень упрямой. Едва слышным голосом она наотрез отказалась признавать свою вину, вспомнила пионеров-героев, которые даже под пытками не раскрывали тайны нашей армии фашистам во время войны, и твердо пообещала поступить так же, как и они, хоть ее режь.

Передо мной же опять встал вопрос: со свойственным мне миролюбием я была готова признать свою несуществующую вину, но после высказанной решимости Юли не отступать и не отдавать врагу ни пяди родной земли поняла, что не смогу.

«Настоящие бандитки!» – кричала на нас мама Ивановой, а я отметила, что слышу это в своей жизни второй раз, и приготовилась к тому, что сейчас нас с Юлькой исключат из пионеров, что было бы настоящим позором.

Но из пионеров нас не исключили, потому что пришла директор школы и позвала нескольких девочек к себе для доверительной беседы о раннем курении.

Девочки пока еще курить не начали, но именно после этой беседы, как мне кажется, твердо решили обязательно начать. Пусть ценой тошноты и зеленого цвета лица, пусть ценой головной боли и ужасного запаха изо рта – главное было выполнить как можно больше из того, в чем нас всех обвинили.

Иванову, правда, бить мы не стали. Хотя хотелось, конечно, что уж скрывать.

Она потом ушла из нашего класса. Кажется, в новой школе у нее отношения тоже как-то не сложились.

Уж не знаю, били ее там или нет…

Но самое удивительное, что потом, много лет спустя, меня и в третий раз обвинили в том, что я кого-то побила.

На этот раз уже это был очень худой взрослый соседский дяденька с седыми волосами, впалыми щеками и глазами навыкате. Он почему-то пытался вселиться к нам в квартиру и забрать себе все наши книги, картины, старые серебряные ложки и даже крошки со стола. А когда у него это все не получилось, очень на нас обиделся.

Перед ним – я уж и думать не стала – извинилась сразу же. Мало ли, что там может взбрести обиженным дяденькам в голову. Уж лучше извиниться от греха и держаться потом подальше.

Дяденька меня, конечно, не простил, стал по всему городу развешивать объявления о том, что я – настоящая бандитка, а со мной стал стараться нигде не встречаться. Думаю, он просто испугался. Наверное, почувствовал, что я уже готова проявить все свое миролюбие и побить его по-настоящему.

Но я этого даже и не успела, потому что он внезапно умер.

Кажется, это было летом. Примерно 21 июля. Но к этому я уж точно не имею никакого отношения. Дай бог ему на том свете спокойствия.

И жалко, конечно, что он умер – мог бы ведь и пожить еще некоторое время.

Да, видно, не смог.

Ксения Драгунская

Интернациональная дружба

Когда я была маленькая, в школе я была членом КИДа.

Это сейчас люди из разных стран спокойно дружат, переписываются и ездят друг к другу в гости.

Раньше с этим было сложно. То есть все тоже друг с другом дружили, но как-то на расстоянии.

Зато в каждой школе непременно был Клуб интернациональной дружбы. Сокращенно – КИД.

И вот однажды президент этого самого КИДа Дима Халангот объявляет:

– После шестого урока заседание, надо обсудить важные вопросы и задачи.

Лукьянову неохота оставаться после уроков, и он говорит:

– Я и так со всеми интернационально дружу. У нас в коммуналке Саитовы – татары, Цогоевы – осетины, и дядя Жора еще, который в будке обувь чистит, он этот, как его, забыл… Древняя нация.

(Лукьянов жил в маленьком старом доме рядом с Центральным рынком. Теперь вместо этого дома – метро «Цветной бульвар»).

– Не умничай, – строго сказала Саломатина из десятого «А». – Саитовы, Цогоевы и дядя Жора – наш советский народ. Ничего с ними не случится, у них и так все хорошо. А вот везде, во всем мире, негров угнетают расисты и капиталисты. И мы как члены клуба интернациональной дружбы должны им помогать.

Наша школа находилась на Самотеке во дворах. Она и сейчас там стоит.

А рядом с нашей школой, ближе к Садовому, был дом, где жили работники иностранных посольств и фирм. И негры в том числе. И вот негры действительно были какие-то очень грустные, в меховых шапках. Даже не в настоящих меховых, а в каких-то таких, из того же материала, из какого мягкие игрушки делают. Когда из-под такой ушанки, из меха мягких игрушек негритянская физиономия виднеется – ну очень грустно выглядит.

Мы даже это обсуждали как-то с одноклассниками:

– Холодно в Москве, темнеет зимой рано, с бананами то и дело перебои.

– Зато никакой капиталист не достанет, а у нас в Советском Союзе неграм ото всех почет и уважение.

– Все равно. Вернутся на свои родины и опять будут угнетаемые. Вот они и грустят.

После шестого урока мы собрались на заседание КИДа и стали думать, как помочь бедным, несчастным неграм. Лукьянов говорит:

– Давайте пригласим к себе немного угнетаемых негров из настоящей Африки. Поживут, отдохнут. Мы их в Кремль сводим. А они потом нас в Африку пригласят. Здорово же!

– Это сложно, – решила Саломатина.

– Тогда давайте им что-нибудь пошлем. Матрешку, малиновое варенье. Затеем переписку, подружимся.

(Это я сказала, потому что приглашать к себе угнетаемых негров мне не очень хотелось, да и мама не разрешит, а письмо и посылка с гостинцами – как раз то, что нужно. Вроде мы о вас помним, все хорошо, рот-фронт, дружба-френдшип).

Халангот говорит:

– Это долго. Еще потеряется посылка, да и варенье в дороге прольется. Давайте лучше устроим торжественную линейку и прочитаем стихи про мир и дружбу.

– Да, точно, – обрадовалась Саломатина. – Линейку солидарности! В общем, от каждого класса надо выбрать по одному человеку со стихотворением, и все – в пятницу читаем. Не забудьте надеть парадную пионерскую форму.

– Глупость какая! – сказала моя мама, когда я стала собираться на линейку дружбы и солидарности. – Ничего себе дружба – людям плохо, у них болезни, голод, война, а их так называемые друзья собираются и читают стихи. Вот представь себе – ты заболела, у тебя температура, болит горло, а мы с Дениской, вместо того чтобы пойти в аптеку или вызвать врача, встанем рядом и начнем стихи декламировать с выражением…