Ширли Джексон - Лотерея

— Уже скоро.

А еще чуть погодя та же сестра, но уже без улыбки, буквально ворвалась в комнату, вся из себя деловито-собранная.

— Идемте, — скомандовала она и вновь повела ее по петляющим коридорам.

Потом в одно мгновение — она не заметила как — все изменилось, и вот она уже сидит в кресле с головой, обмотанной полотенцем, еще одно полотенце под подбородком, а сестра держит руку на ее плече.

— Будет больно? — спросила она.

— Не будет, — с улыбкой заверила сестра. — Да вы и сами это знаете, верно?

— Да, — сказала она.

В кабинет вошел врач, улыбнулся ей сверху вниз и сказал:

— Приступим.

— Будет больно? — спросила она.

— Ничуть! — весело откликнулся врач. — Мы бы давно лишились работы, если бы делали людям больно.

Говоря так, он с бряцаньем перебирал металлические инструменты, спрятанные под салфеткой, а тем временем сзади к креслу почти бесшумно подкатили какой-то массивный агрегат.

— Мы бы давно уже вылетели в трубу, — говорил доктор. — Единственное, чего следует опасаться, так это ваших собственных разговоров во сне. Постарайтесь не выболтать нам свои тайны. Стало быть, нижний коренной? — повернулся он к сестре.

— Нижний коренной, доктор, — подтвердила та.

Рот и нос ей накрыли резиновой маской с резким металлическим привкусом, поверх которой она видела лицо дантиста, рассеянно повторявшего: «Та-ак… та-ак…» Медсестра сказала: «Разожмите руки, милочка», — и постепенно ее пальцы начали расслабляться.

«Это заходит слишком далеко, — сказала она себе. — Запомни. И еще запомни эти металлические звуки и привкус металла. И это унизительное обращение».

А потом ее подхватил вихрь музыки, оглушил и закружил, закружил, и вот она уже бежит что есть сил по длинному стерильно-чистому коридору, слева и справа мелькают двери, а в конце коридора виден Джим, который протягивает к ней руки, смеется и что-то кричит, но слов не разобрать, они тонут в пронзительных звуках музыки, и она продолжает свой бег, а потом говорит: «Я не боюсь», и кто-то хватает ее за руку и втаскивает в ближайшую дверь, и мир вокруг стремительно расширяется, и ему нет пределов, но вдруг все это пропадает, и она снова видит лицо доктора над собой, и окно возвращается на свое место, и сестра держит ее за руку.

— Зачем вы меня оттуда вытащили? — спросила она, булькая кровью во рту. — Мне хотелось идти дальше.

— Никто вас не тащил, — возразила сестра, а доктор сказал:

— Она еще не совсем очнулась.

Она заплакала, но не могла пошевелиться; слезы текли по ее лицу, и медсестра вытирала их полотенцем. Нигде не было крови, за исключением той, что заполняла ее рот; вокруг сияла все та же стерильная чистота. Доктор меж тем исчез, а сестра взяла ее за руку и помогла встать с кресла.

— Я что-нибудь говорила? — с тревогой спросила она. — Что я сказала?

— Вы сказали: «Я не боюсь», — уже когда просыпались.

— Нет, я не об этом. — Она остановилась, высвобождая свою руку. — Сказала я что-нибудь такое? Я говорила о нем?

— Ничего такого вы ни о ком не говорили, — успокоила ее сестра. — Доктор вас просто дразнил.

— А где мой зуб? — вдруг вспомнила она.

Сестра засмеялась.

— Был да весь вышел. Теперь болеть уже нечему.

Потом она оказалась в прежней каморке, лежала на кушетке и плакала, а сестра принесла немного виски в бумажном стаканчике и поставила на край умывальника.

— Господь напоил меня кровью, — промолвила она.

— Не полощите рот, дайте крови свернуться, — сказала сестра.

Прошло много времени, прежде чем сестра снова объявилась в дверном проеме и сказала:

— Я вижу, вы проснулись.

— Разве я спала? — удивилась она.

— Еще как спали! Я не стала вас будить.

Она села; голова сильно кружилась, и было такое чувство, будто она провела в этой каморке едва ли не всю жизнь.

— Теперь вы готовы идти? — спросила сестра участливо и протянула уже знакомую руку, достаточно крепкую, чтобы поддержать, если она оступится. На этот раз длинный коридор завершился приемной с окошком банковского вида.

— Закончили? — бодро спросила сестра за окошком. — Тогда присядьте на минутку.

Она кивком указала на стул подле окошка и начал что-то быстро писать, одновременно заученным тоном давая наставления;

— Не полощите рот в течение двух часов, на ночь примите слабительное, а от боли — две таблетки аспирина. Если кровотечение не прекратится или будет нестерпимая боль, немедленно обратитесь к нам. Все понятно?

И ей вручили новую справку, на которой значилось: «Удаление», а ниже: «Не полоскать рот. Принять легкое слабительное. При боли — 2 таблетки аспирина. При сильной боли и кровотечении обратиться к врачу».

— Всего доброго, — жизнерадостно попрощалась сестра.

— Всего доброго, — ответила она.

Со справкой в руке она вышла через стеклянную дверь и — все еще в полусне — зашагала по коридору. С трудом разлепляя глаза, она видела ряды дверей по обе стороны, а когда на одной из табличек мелькнули слова «Дамская комната», свернула туда и оказалась в просторном помещении с окнами, плетеными креслами, белыми кафельными стенами и сверкающими кранами. Несколько женщин стояли перед зеркалами, причесываясь или подкрашивая губы. Она прямиком направилась к ближайшей из трех раковин, взяла бумажное полотенце — при этом уронив на пол сумочку и справку, — намочила его под краном и с силой прижала к лицу. В глазах прояснилось, и она почувствовала себя лучше. Снова намочив полотенце, она протерла лицо, а когда, не глядя, потянулась за сухим, его вложила ей в руку стоявшая рядом женщина — с легким смехом, насколько она могла слышать, ибо видеть она не могла из-за попавшей в глаза воды. Затем одна из женщин сказала:

— Где сегодня обедаем?

— Придется здесь в буфете, — ответил другой голос. — Старый дурень отпустил меня лишь на полчаса.

Она подумала, что задерживает их, занимая место у раковины, и поспешила вытереть лицо, а после отошла назад, заглянула в настенное зеркало — и внезапно с ужасом поняла, что не знает, которое из отраженных лиц принадлежит ей!

В зеркале она видела группу женщин, смотревших в ее сторону или мимо нее; и ни одно из этих лиц не было ей знакомо, никто из них не улыбнулся и не подал виду, что ее узнает. «Уж мое-то лицо должно бы знать само себя», — подумала она, чувствуя, что задыхается. Вот розовощекая блондинка со скошенным подбородком; вот заостренное лицо под красной шляпкой с вуалью; вот бледное встревоженное лицо и зачесанные назад каштановые волосы; вот румяная квадратная физиономия с квадратной стрижкой ей под стать. Кроме них, еще два-три лица мелькают в зеркале, перемещаясь туда-сюда или разглядывая самих себя. Быть может, это и не зеркало вовсе, а окно в соседнюю комнату, и она видит происходящее там? Но рядом с ней стояли и причесывались реальные женщины — значит, их группа расположена по эту сторону, а там всего лишь отражение. «Надеюсь, я не та блондинка», — подумала она и приложила руку к щеке.

Судя по зеркальному жесту, вот она — бледная и встревоженная, со стянутыми на затылке волосами. Раздосадованная этим открытием, она попятилась от зеркала. Это несправедливо: почему у нее такое бескровное лицо? Там были и другие, вполне симпатичные лица, так почему ни одно из них не досталось ей? Наверно, ей просто не хватило времени, ей не дали подумать как следует и выбрать себе лицо покрасивее — даже блондинка и та выглядела лучше.

Она села в одно из плетеных кресел, досадуя: «Какая подлость!» Подняла руку и потрогала свою прическу — после сна волосы несколько растрепались, но они определенно были стянуты на затылке и прихвачены широкой заколкой. Прямо как у школьницы, вот только — вспомнилось бледное лицо в зеркале, — вот только возраст уже давно не школьный. Не без труда она сняла заколку, чтобы ее рассмотреть. Волосы рассыпались, мягко прилегая к щекам и доставая до плеч. Заколка была серебряной, с выгравированным именем Клара.

— Клара, — прочла она вслух. — Клара?!

Две женщины на выходе из комнаты вопросительно улыбнулись ей через плечо. Другие, приведя в порядок макияж и прически, оживленно болтали между собой, также двигаясь к двери. В считаные секунды все они исчезли, словно стайка птиц, сорвавшаяся с дерева. Оставшись в одиночестве, она бросила заколку в металлическую урну рядом с креслом, и та гулко звякнула при ударе о дно. Затем она расправила волосы на плечах, открыла сумочку и стала выкладывать себе на колени ее содержимое. Носовой платок — простенький, белый, без инициалов. Пудреница — квадратная, коричневая, из пластика «под черепаховый панцирь», с отделениями для пудры и для румян; пудра израсходована наполовину, а румянами явно никогда не пользовались. «Вот почему я такая бледная», — подумала она, закрывая пудреницу. Губная помада — розовая, тюбик почти пуст. Расческа, полупустая пачка сигарет, спички, кошелек с мелочью и бумажник. Кошелек был из красной искусственной кожи, с застежкой-молнией; она раскрыла его и высыпала монеты на ладонь. Пятаки, десятицентовики, центы, один четвертак — итого девяносто семь центов. С таким капиталом далеко не уедешь, рассудила она и взялась за бумажник. Внутри были купюры, но ее больше интересовали документы, каковых не обнаружилось. Пересчитала купюры — девятнадцать долларов. С этим можно уехать подальше.