Вера Галактионова - 5/4 накануне тишины

— Сейчас, — рассеянно оглянулся он. — Располагайся. Можешь подремать, пока я…

Кивнув, Цахилганов тяжело плюхнулся на изодранный диван. Бывшая мебель, прошлый друг, полинявшая юность: всё — тут…

Отец не захотел понять также, что джаз-рок — это искусство, и денег на хорошую жизнь не давал сыну принципиально…

Тогда Цахилганов умудрился что-то продать из своей хорошей одежды, съездить на каникулах в Москву и перезнакомиться с тамошними меломанами, у которых — вот, везенье! — высоко ценилась азиатская анаша.

— Да этой конопли у нас в Карагане — как грязи!..

Вскоре Цахилганов уже привозил из Москвы чемоданы фирменных заграничных тряпок, целые короба пластинок, редчайшие магнитофонные записи и дорогую аппаратуру. А в квартире его появлялось постепенно всё, о чём он мечтал…

Знал ли стареющий отец об этом? Вряд ли.

На восприятие огорчающего знания нужны силы. И слабеющий человек отгораживается от него, пережигающего в нём остатки жизненного энзэ…

Только однажды утром, когда сын заночевал у родителей, Константин Константиныч, словно невзначай, принялся внятно зачитывать над чашкой кофе статью уголовного Кодекса о маньчжурской конопле и опийном маке.

— Ну, употреблять это я, точно, не собираюсь, — искренне отвечал отцу завтракающий сын. — Разве я похож на дурака? Ширяться, жениться, размножаться — убыточное дело… А не кажется ли тебе, отец, что власть денег посильнее будет, чем власть Народного комиссариата внутренних дел? А? И надёжней всего на свете — их власть. Не ваша…

Отец уставился на него глазами колючими,

но уже подёрнутыми осенней сизой пеленой —

и похожими оттого на шишки переспевших репьёв. 

— Я гораздо умней, чем ты думаешь! — злорадно толковал теперь набирающий силу Цахилганов ослабевающему своему отцу, поигрывая чайной ложкой. — Мы практичнее вас, а вы всё никак этого не поймёте. Вбили себе в головы, что мы — только раздолбаи… Вот в чём кроется роковая ошибка вашего фанатичного поколения: вы плохо разобрались в нас! Недооценили.

— Дело совсем в другом, — равнодушно ответил отец, развернувшись к окну. Усмехаясь, он отодвигал тюлевую штору.

— Там, — показал он в сторону степной речки, — сейчас разливается Нура. К зиме она неизбежно сковывается льдом. Так и общество. На смену расслабленью приходит сжатие. Оно придёт опять.

Надо же, кажется, старик пугал его…

— И нас, сильно расслабившихся, поставит к стенке, хочешь сказать? Это сжавшееся время? — небрежно болтал в стакане ложкой сын.

— Нет. Оно поставит не вас. Ставить к стенке будут других. С вашей подачи. Вы! Вы, запачканные, будете вынуждены спасать свои шкуры любой ценой, прежде всех прочих, потому что вы… не чисты.

Что это с предком? Не чисты, грязны… Прямо, умывальников начальник. И мочалок командир.

Хотя… мочалками командовать ему поздновато: возраст не тот.

— Про спасение шкур, отец, я не всё понял. Может, пояснишь, для особо тупых?

Шишки репьёв увлажнились отчего-то. Старший Цахилганов испытывал душевное боренье. Однако тонких губ своих не размыкал.

— Ну, что ты имел в виду? — допытывался сын. — Растолкуй подробно,

— дробно — дробно —

сделай милость, уж просвети меня как-нибудь…

насквозь.

И отец пояснил — без особой охоты:

— Тут понимать, собственно, нечего… Когда сжимается, когда ужесточается режим, талантливый, умный, нравственный полагает, что настал его час, что со сволочами будет покончено и теперь он сможет принести пользу стране уже без помех… Вот на чём теряют голову талантливые! Но режим у нас может ужесточаться только путём чисток. Как при Иване Грозном. Как при Тишайшем. Как при Петре и Ленине. Путём вытеснения одних людей другими!.. Так вот: ужесточение — это всегда боевой сигнал для любой дряни, обречённой, казалось бы, на выброс. Это она — активизируется в первую очередь, сплачивается и опережает всех честных: ходит, кляузничает, предаёт, интригует… Интригует против бес-

спорного, сильного конкурента: против таланта. И вот он, бесспорный талант, цвет страны, её интеллектуальное богатство и гордость, оказывается оболганным со всех сторон. Испачканым чужой грязью… Он не участвует в нападении, ибо порядочен! Он не подминает никого. И именно он оказывается вытесненным из жизни…

Цель любых чисток — освободиться от дряни.

Но любая чистка освобождает страну от лучших.

Таков закон нашей жизни. Таков закон нашей истории. И… я устал быть исполнителем

этого вечного

закона.

Отец принялся тереть кадык. Он, морщась, подёргивал шеей и трудно сглатывал, как при удушье.

— …Не забывай: я специалист по изнанке жизни, — бесцветным голосом сообщал он. — Я устал понимать изнанку жизни. Поступай, как хочешь. Но только такие, как ты, остаются в выигрыше всегда,

— то — есть — сволочи — понятно —

для всех остальных ужесточение режима

заканчивается скверно…

— Вот такое, значит, я дерьмо? — приходя в себя, удивился сын.

— Ты любишь грязь, — сказал отец, глядя сквозь него. — Тебе придётся выживать грязным. Я знаю, как выживают грязные…

Они выживают всегда.

— Нет, погоди, отец! А как же тогда государство выходит из таких передряг окрепшим? После неправедных чисток? Если уничтожается всякий раз всё лучшее в нём, то — как?!. Мощь Советского Союза хотя бы чем ты объяснишь, отец? Если ваше Управление зарыло здесь, во рвах, здесь, под железнодорожной насыпью от Акмолы до Балхаша, от Балхаша — до Карагана, четыреста тысяч согнанных, самых порядочных, душ, откуда же тогда — последующая мощь державы, отец?

— Тут действует иной закон. Я, атеист, говорю тебе: всё предопределено заранее: безнравственному

— то — есть — казначею —

быть Иудой,

нравственному — быть распятым…

И это — высший закон: закон движения жизни. Которому мы, атеисты, не подозревая того, служили всю жизнь. И который приводили в исполненье. Я устал от этого… Повышение нравственности в обществе всякий раз покупается кровью невинных…

Я — устал.

— …Ещё бы. Притомились вы! Размах был большой! — вслух сказал сегодняшний Цахилганов умершему отцу с изодранного дивана.

Но умерший отец вдруг ответил ему —

тоже вслух:

— Они побеждают. Такие, как ты. Но побеждают лишь биологически… Духовно же всегда побеждают — жертвы. Последующая государственная мощь поднимается на духовности истреблённых!

— На духовности истреблённых?.. Как это? Отец, ответь, не уходи!..

Реаниматор перестал делать записи

и обернулся на голос.

— Давай-ка, я вколю тебе транквилизатор, — сказал он, помолчав. — Ты влетел всё же в систему бреда.

И, кажется, крепко…

— Зачем? Я уж и без того прикорнул тут у тебя, на диване, — небрежно ответил Цахилганов. — Разговорился даже во сне… От спирта для инъекций я бы не отказался. А сам препарат можешь вкатить себе в….. По блату.

— Какой у нас спирт, — отмахнулся реаниматор. — Не спирт, а слёзы.

— Нет, всё-таки неважные лакеи из бывших воинов, — рассуждал Цахилганов, потягиваясь. — Я про своего Витьку-шофёра! Мартель ведь мог бы в пакет положить? Мартель кордон блю…

Не может он, дубина чеченской войны, упреждать желания хозяина, хоть убей его.

— Странно ты дремлешь, вообще-то. С открытыми глазами… Разогревать придётся.

Барыбин тяжело выбрался из-за стола и поплёлся с алюминиевым чайником куда-то. Ну и быт, покачивал головой Цахилганов. Забыл сказать Витьке про чайник,

чтобы он привёз большой «тефаль»,

— тефаль — тефаль — и — в — судорогах — и — в — гробе — насторожусь — прельщусь — смущусь — рванусь —

всё бы им тут повеселее жилось.

— Где Барыбин? Больной в коме! — прокричала с порога бойкая медсестра,

прибежавшая на стучащих кеглях.

— На кухне, должно быть! Где же ещё? — тоже прокричал Цахилганов в распахнутую дверь.

Там вашему реаниматору самое место.

Медсестра умчалась, не дав оглядеть себя, как следует. Однако стихотворный ритм уже приятно захватил Цахилганова, раскачивая картинки прошлого…

Вместе с чистотой, наведённой в квартире номер тринадцать, произошли в ней и другие, разительные, перемены. Вместо развесёлых воинственных танцующих валькирий —

Вельзе — Вельзе — где — твой — меч —

доступных, как бесплатное обученье, и безоглядных, как ветер, теперь приходили туда студентки строгие и скромные,

— не — даёшь — ты — себя — обнимать — и — какие-то — слушаешь — речи —