Церемония жизни - Мурата Саяка

— Воистину! — кивнула хозяйка, с любовью заглядывая в горшки. Но в густом, плотном супе с белым и красным мисо вперемешку, ни ломтика господина Накао было не разглядеть.

В итоге мы с Ямамото пошли домой, так и не найдя себе партнеров для осеменения. Уже выйдя на улицу, он вдруг закачался и чуть не упал.

— Вот ч-черт!

— Ты чего это? Вроде много не пил!

— Да не в этом дело… — проворчал он, исследуя подошву своего ботинка. Оказалось, он поскользнулся на лужице чьей-то спермы.

Раньше, я слышала, секс считался неприличным и заниматься им все старались подальше от посторонних глаз. И хотя меня на церемониях жизни еще ни разу никто не выбирал, уверена: осеменяться у всех на глазах я не согласилась бы ни в какую. Похоже, во всем моем теле, отдельно от сознания, старых людских привычек — хоть отбавляй.

Но в наши дни осеменение после церемонии — чуть ли не сакральный акт, и производить его разрешено где угодно. Я часто видела, как им занимаются на ночных улицах, но ничего сакрального не замечала. Обычное совокупление. Просто люди чем дальше, тем больше уподобляются животным, вот и все.

— Значит, здесь тоже устроили… п-п-приемник? — выдохнул Ямамото. От него несло алкоголем, но я поняла.

Он имел в виду центр приема детей, в просторечии «детоприемник». И не ошибся: недавно в этом районе и правда построили очередной.

Да, пока еще многие из детей, зачатых в результате осеменения, по старинке воспитываются в семьях. Но в последнее время участились случаи, когда отец ребенка неизвестен. Особенно с тех пор, как церемония жизни стала частью нашего быта.

Теперь «плодись и размножайся» — одно из важнейших требований нашего общества, поэтому любым детям — даже зачатым при таких обстоятельствах — все очень рады.

Для того чтобы женщины могли позволить себе рожать, не уходя в долгий декрет, по всей стране и создаются подобные центры, куда можно сдать младенца сразу после родов и спокойно работать дальше. При этом можно родить в перинатальном отделении детоприемника, сдать младенца и вернуться домой. А можно разрешиться от бремени где-нибудь еще, а уже затем привезти и оформить дитя в приемник.

Насколько я знаю, в сегодняшнем обществе людей, воспитанных в семье, и тех, кто вырос в приемнике, примерно поровну. Хотя сама практика детоприемников, в отличие от церемонии жизни, приживалась в народе с большим трудом. Многие до сих пор выступают против этой системы, опасаясь, что эдак от семейных ценностей скоро вообще ничего не останется.

И тем не менее граждан, воспитанных вне семьи, скоро станет подавляющее большинство. Что будет с человечеством в итоге этого процесса — предсказать сложно. Ученые выдают разные прогнозы — как позитивные, так и пессимистичные. Кое-кто из них убежден, что мы меняемся в какую-то очень опасную сторону. Но в какую именно — покажет время.

— Что же будет, когда все дети станут приемышами? — пробормотал Ямамото. Вопрос, на который никто не знает ответа. Ясно одно: мы меняемся, и очень стремительно. Но более этого — ничего.

— Доброе утро!

Сотруднице, вышедшей на работу после двухнедельного отпуска, аплодировал весь отдел. Полмесяца она провела в детоприемнике — и наконец вернулась к работе, в свои тридцать шесть произведя на свет уже третье дитя.

— Ты уже сдала малютку на воспитание?

— О да! Сразу же все и оформила. Из последних сил…

— Вот умница!

— Спасибо за труды!

Все как один мы благодарили эту героическую женщину за произведение на свет еще одного из нас. И она, счастливо улыбаясь, принимала букет за букетом.

Питомцы детоприемников выращиваются не как чьи-либо персональные дети, а как дети всего человечества. Эти центры оснащены всем необходимым оборудованием, а за каждой пятеркой воспитанников закрепляется наставник, следящий за их развитием.

Лично мне доводилось быть осемененной моим любовником, но к зачатию это, увы, ни разу не привело. И теперь, глядя на женщину, которой удалось забеременеть аж трижды, я испытывала облегчение и благодарность. Все-таки я принадлежу к человеческой расе и уж точно не желаю, чтобы мой вид исчезал с лица земли.

Наконец, приняв поздравления и получив все букеты, счастливая мать вернулась к своему месту за столом.

— И вот что важно! — добавила она уже своим соседкам. — Хотя обычно меня осеменяет любимый мужчина, все три моих зачатия случились на церемониях жизни. Любопытно, не правда ли? Вероятность забеременеть на церемонии и правда выше, чем при обычном, «домашнем» осеменении!

— Вау… Чудеса! — зачарованно протянула совсем еще молоденькая коллега. — Но я понимаю, о чем вы. Мне кажется, человечина обладает сакральной силой. Потому и вкус у нее совершенно особый. Да такой, что не оторваться!

— И не говори! — кивнула мать-героиня. — Я уверена: желание поедать человечину заложено в наших инстинктах!

«Эй, вы о чем это? — чуть было не вмешалась я. — Разве совсем недавно вы не считали инстинктами нечто совсем другое? В этом обществе больше нет никаких инстинктов. И нет никакой морали. Все, что мы еще испытываем, — только ложные ощущения от постоянно меняющегося мира!..»

— Эй, Махо! — вдруг услышала я. — Что у тебя с лицом?!

— Все в порядке… — вздрогнув, просипела я. И залпом осушила свой чай.

— По-моему, этот мир свихнулся на теме инстинктов. Тебе не кажется?

Залпом допив свое пиво, я поставила опустевшую кружку на стойку и уставилась на него.

Весь понедельник мне жутко хотелось выпить. И хотя впереди была еще целая неделя, на перекуре мы с Ямамото договорились заглянуть вечером в какую-нибудь идзакаю[6]. Он был единственным, с кем я могла поговорить по душам.

Вместо ответа он несколько раз кивнул. Не соглашаясь — но и не споря с тем, что услышал. Именно та дистанция, на которой мне комфортней всего.

— Вот и насчет осеменения — у всех такая каша в головах! — продолжала я. — Помню, мать рассказывала, что раньше секс с презервативом считался хорошим тоном. А теперь попробуй-ка надеть перед сексом презерватив. Тебя просто заклюют за то, что ты трахаешься для удовольствия, а не для рождения новой жизни!

— Да ладно… — лениво протянул Ямамото, отправляя в рот кусок жареной курицы. — Чего об этом париться?

— Эй, я серьезно! Ты меня слушаешь вообще?

— Слушаю, а как же! Просто… — жуя, отозвался он, — ты, Икэтани, упертая. Слишком абсолютизируешь этот мир. Слишком уверена в том, что все должно быть лишь так, как тебе хочется.

— Что ты имеешь в виду?

Отложив палочки, Ямамото вытер руки влажной салфеткой — и без тени улыбки продолжил:

— Я тоже серьезно. Все привыкли думать, что здравый смысл, инстинкты, мораль — это какие-то незыблемые категории, высеченные в камне однажды и на века. Но это не так! На самом деле все они постоянно меняются. И не вдруг и не в последнее время, как это показалось тебе. А беспрерывно и с незапамятных времен!

— Но тогда пускай перестанут судить других! Пусть не делают вид, будто и сто миллионов лет назад все было точно так же! То, что постоянно меняется, не может быть догмой, верно? А если это не догма, какого черта все носятся с ней, как с религией?

Ямамото пожал плечами.

— Как бы там ни было, мир — это сияющий мираж. Вре́менная иллюзия. То, что мы видим сейчас, нам не увидеть больше никогда. Так не лучше ли просто расслабиться — и наслаждаться феерическим шоу?

Он снова взял палочки, положил себе в тарелку немного кимчи и пару ломтиков чоризо.

— Овощей возьми! — посоветовала я. — Будешь есть сплошное мясо — желудок испортишь.

— Э, нет! У всеядных животных мясо невкусное. В детстве я думал, что человечина — это вкусно, лишь потому что дедуля был вегетарианцем, то бишь травоядным. Ну а я решил стать плотоядным. Буду есть сплошное мясо — тогда и сам буду вкусным, когда придет мой черед!