Мюриэл Спарк - День рождения в Лондоне. Рассказы английских писателей

Вернер всплеснул руками, лукаво покачал головой.

— И кого же прелестная Соня Ротенштейн встретила, отдыхая с папой и мамой в Мариенбаде, кого эта благовоспитанная, благонамеренная барышня встретила в Мариенбаде?

— Вернер, ты сегодня просто несносный, — Соня сияла — так была счастлива.

— Да-да, вот так всегда, — сказала миссис Готлоб, — они поднимают родителей на смех, — и она снова потянулась ущипнуть Вернера за щеку, но он успел увернуться.

— Вот что странно, — сказал мистер Лумбик: он не поспевал за ходом беседы. — За свою жизнь я проживал во многих гостиницах, но ни в одной не было красного бархатного ковра.

— Рассказывай дальше, Вернер! — попросила Эльзе. — Я хочу знать историю их романа от начала до конца. — Ее пухлые щеки разгорелись — она обожала романы, и даже теперь, старой девой под пятьдесят, жила надеждой и ожиданием.

— Эльзе, ну зачем ты его подзадориваешь? — одернула ее Соня.

— Нет, пусть мне расскажут, что надо знать барышне, когда она едет отдохнуть в Мариенбад. Что, если нам поехать не в Сен-Морис, а в Мариенбад, а, Соня? Кто знает, что с нами там может приключиться — с тобой при твоей красоте, и со мной при моих десяти тысячах? Нельзя пропустить такой шанс! — она толканула Соню локтем и сморщила круглое, как яблоко, личико в гримасу, изображающую блаженство.

— Так я вам скажу и еще что-то странное, — сказал мистер Лумбик. — Я, знаете ли, никогда не ездил отдыхать.

На этот раз ему удалось привлечь к себе внимание.

— Никогда не ездили отдыхать! — вскричали хором Соня и Эльзе, а миссис Готлоб сказала:

— Это что, очередная ваша шуточка, Лумбик?

— Да нет, это так. В Вене — ну зачем мне там было ездить на отдых? Вся моя жизнь была отдых.

— Да-да, мы знаем, что это был за отдых, — сказала миссис Готлоб.

— У меня были мои друзья, мои шахматы, мои подружки, кафе, опера — ну и зачем мне было ездить на отдых?

— Это глупо, — сказала Эльзе. — Летом все хотят уехать на отдых. Каждый год, когда школы закрывались, отец увозил нас, всех шестерых, в горы, и мы останавливались в Pension.[8] Он назывался Pension Катц, я хорошо его помню.

— Ну а потом… — Лумбик развел руками, понурился. — Бедный беженец старается зарабатывать на жизнь, отдых не для него. И тем не менее я много путешествовал: Будапешт, Прага, Шанхай, Бомбей, Лондон — плохо ли объездить столько за одну жизнь?

— Да разве это путешествия? — сказала миссис Готлоб. — Бродяжество — вот что это такое.

— Вы правы, — согласился мистер Лумбик, — одни путешествуют для удовольствия, другие для того, чтобы… как это сказать?..

— Чтобы рассеяться, — сказал Вернер.

— Чтобы рассеяться, спасибо, а другие путешествуют, чтобы их не рассеяли, как прах. Неудачный каламбур, а, мистер Вернер? Я теперь совсем англичанин и сочиняю каламбуры, чтобы потом извиняться за них.

— Будет вам хвастаться, Лумбик, — сказала Эльзе. — Мы уже слышали, что вы теперь — британский гражданин.

— Да, я теперь британский гражданин, и мне больше не могут сказать: «Пакуй чемоданы, Лумбик! Уезжай отсюда!» И так мне стало спокойно, что это даже плохо для моих нервов.

— Что ж, — сказал Вернер, лениво вытягивая ноги, — а вот мне пора паковать чемоданы.

Соня посмотрела на него с тревогой, глаза ее расширились.

— Вернер, зачем?

— Я скоро уезжаю в Рим, — и видя, как изменилось материнское лицо, сказал: — Ну что ты, родная, я же говорил тебе, что, по всей вероятности, уеду.

Соня опустила глаза в чашку, сжала лежащую на коленях крупную белую руку с бриллиантовым кольцом. Мистер Лумбик устремил на нее сострадательный, умильный взгляд. Взгляды остальных были устремлены на Вернера.

— Вернер, как интересно! — сказала Эльзе. — И зачем ты туда едешь?

— В Риме жизнь бьет ключом, а Лондон мне наскучил. Так что, Вернер, пакуй чемоданы! Уезжай отсюда! — Он одарил мистера Лумбика чарующей улыбкой, но тот не улыбнулся в ответ.

— Значит, жить с мамой для тебя не хорошо, — попеняла ему миссис Готлоб. — У вас чудесная квартира, она для тебя готовит красивые обеды, а ты всё бросаешь и — до свидания!

— Что ты там будешь делать, Вернер? — спросила Соня убитым голосом.

— Я же тебе говорил: там жизнь бьет ключом, снимают кино, столько всяких возможностей. Не беспокойся, родная, — он старался говорить беззаботно и весело, но в голосе его сквозило раздражение.

— Да вовсе я не беспокоюсь, — поспешила заверить его Соня.

Никаких причин беспокоиться не было. Денег теперь было достаточно, и в Риме он мог заниматься тем же, что и в Лондоне: немножко баловаться кино, немножко художественной фотографией, а в остальное время ходить с вечеринки на вечеринку и крутить романы.

Вернер посмотрел на часы.

— Б-г ты мой! У меня же в семь свидание!

И он скрылся в своей комнате — она прилегала к материнской. Как только он закрыл за собой дверь, Соня заплакала.

— Соня, liebchen![9] — вскрикнула Эльзе.

Миссис Готлоб поцокала языком и на свой грубоватый манер сказала:

— Na, и что это такое?

— Какая я глупая, — рыдала Соня.

Мистер Лумбик — воплощенный такт — рассматривал фотографию Сониных родителей, запечатленных во время медового месяца в Биаррице.

— Понимаете, я вот что думаю: ведь всё могло быть иначе, — сказала Соня, утирая слезы крохотным носовым платком. — Отто уже отошел бы от дел, и фабрикой управлял бы Вернер. И был бы он Вернер Вольф, директор SIGBO, известный, уважаемый человек…

— Ну а кто уважает меня здесь? — возопила Эльзе. — Кто я для миссис Дейвис, всего-навсего штопальщица, но я-то знаю, что я всё та же Эльзе Леви, дочь Oberlehrer[10] Леви из Швайнфурта, и пусть миссис Дейвис думает себе, что хочет, что мне до нее?

— А дети, — сказала Соня, — мы-то знаем, кто мы такие, но что может знать мой Вернер и моя Лило? — При мысли о Лило у нее снова полились слезы, и она прижала к глазам платок. — Бедненькая моя Лило, разве так я жила в девушках — дивные наряды, что ни день балы, танцклассы, уроки игры на фортепиано в Берлинской консерватории. А что имеет она — тяжелую работу в кибуце, работу руками, и эти кошмарные белые рубашки и шорты, — голос ее пресекся, она сказала: — Мой платок совсем мокрый.

— У меня же есть подарок к дню рождения! — Эльзе схватила свою объемистую сумку. Порылась в ней и на этот раз извлекла три отороченных кружевцем носовых платка. — С днем рождения, Соня, это очень хорошее кружево.

— О, Эльзе, какие красивые, — Соня поблагодарила ее и тут же вытерла глаза одним из платков.

— Видишь, какой полезный подарок, — сказала Эльзе. — Но чтобы в будущем ты вытирала ими только нос, а не слезы, поняла? — наказала она.

— И я хотела бы знать, какую причину плакать вы имеете? — спросила миссис Готлоб. — Вы живы, вы здоровы, дети живы и здоровы, а только это и важно.

— Знаете, я иногда задаю себе вопрос, — сказал мистер Лумбик. — Лумбик, какие достижения в жизни ты имеешь? И даю себе ответ: я выжил, я еще жив, а раз так, моя жизнь удалась.

— Хоть один раз, а этот Лумбик сказал что-то разумное! — заметила миссис Готлоб. — Возблагодарите Г-спода, миссис Вольф, за то, что вы еще на этом свете, а ваши Вернер и Лило пусть позаботятся о себе сами.

— А я всё задаю себе один вопрос, — сказал мистер Лумбик. — И для меня очень даже серьезный: предложат мне еще apfel strudel или нет?

— А вы, Лумбик, только и думаете, как бы живот набить, — сказала миссис Готлоб. — Na, еще одна чашечка кофе нам тоже будет на пользу.

— Мы начинаем праздновать день рождения сначала! — вскричала Эльзе. — Я так люблю дни рождения, а сегодня у нас их целых два!

— Для такой новорожденной, — сказал мистер Лумбик, подпустив в голос нежности, — и двух дней рождения мало.

— Ach, мистер Лумбик, — укорила его Соня и залилась краской.

Мистер Лумбик умоляюще воздел мизинец:

— Вспомните, какое обещание в честь дня рождения я от вас имел!

— Карл, — наливая кофе, она отвернула от него расплывшееся в улыбке лицо.

— А это что-то новенькое, — сказала миссис Готлоб, а Эльзе ущипнула мистера Лумбика за руку и сказала:

— Вы достаточно долго стреляли глазками Соню, теперь моя очередь — я тоже прелестная барышня!

— Вы все прелестные барышни, — сказал мистер Лумбик, и этот комплимент так насмешил миссис Готлоб, что она налилась кровью и поперхнулась.

Когда Вернер, уже переодевшись, вышел из своей комнаты, они уже разгулялись вовсю.

— Что ж, я пошел, — сказал он, но никто его не услышал.

Мистер Лумбик рассказывал о своих перипетиях в Шанхае.

— Пока, — отнесся к ним Вернер.

Но только Соня перевела на него глаза.

— Уходишь, Вернер? — рассеянно сказала она, наливая очередную чашку кофе мистеру Лумбику.