Камило Хосе Села - Артистическое кафе

«Наверно, он наполнен кофе с молоком. Нет, я не должен так думать о кадыке Сирило! Сирило – хороший друг! Более того, Сирило может быть моим учителем. Крокетки из трески застревают в кадыке. Выгоним эти мысли из головы!»

У посетителей Артистического кафе были, как правило, торчащие кадыки. Молодой человек из провинции однажды ни к селу ни к городу сказал Сирило:

– Послушай, Сирило, как тебе покажется моя классификация кадыков?

Но Сирило был не в духе и ответил ему:

– Нет, нет, оставь меня в покое с твоими кадыками, я ничего не смыслю в кадыках и не желаю смыслить. Вот у моей тетушки Ампаро – вдовы дона Аполинара, про которого я тебе рассказывал, – было шесть пальцев на каждой руке! И она то уж разбиралась в кадыках и в зобных железах! Врач ее деревни, каждый раз, как у кого нибудь воспалялась зобная железа, приходил к ней и говорил: послушайте, донья Ампаро, не пойдете ли вы со мной завтра утром к Антонии, жене Мигеля Лобито, что живет на дороге к кладбищу? У бедняжки, кажется, воспаление зобной железы. И моя тетушка Ампаро никогда не отказывалась. Еще чего не хватало, Гонсалес! Еще чего не хватало, Гутьеррес! Еще чего не хватало! Вы знаете, что в добрых делах на меня всегда можно рассчитывать. Еще чего не хватало! Врача звали дон Симеон Гонсалес Гутьеррес. Его отец был из Вича, а мать из Сальседы, и потому врач в деревне моей тетушки Ампаро, когда был молод и тщеславен, подписывался Симеон Сальдовый, но годы сбили с него спесь, и он стал именоваться попроще.

Сирило внезапно осекся, как будто его щелкнули по кадыку.

– Какого черта я тебе все это рассказываю! Ты, наверно, и не понял ничего!

Молодой человек из провинции улыбнулся почти умоляюще. У него текли слюнки, как у обедающего за табльдотом, которого оставили без десерта (апельсина или компота из айвы и т. п.).

– Продолжай, Сирило, я у тебя учусь! Но Сирило не захотел продолжать.

– Послушай, Маноло, принеси еще кофе.

Маноло, который на то здесь и был поставлен, ответил:

– Сейчас, дон Сирило, на то мы здесь и поставлены! Сирило уставился на молодого человека из провинции; он смотрел ему в глаза. Глаза у молодого человека из провинции были самые обычные, карие.

– Когда я получу гонорар за роман, который заказал мне дон Серафин, я угощу тебя крокетками из трески.

Молодой человек из провинции тайком потрогал свой кадык, придав лицу важное выражение фокусника.

– Спасибо.

– Не за что. Я это сделаю с большим удовольствием…

VII

Исиндро Хиль Сируэло, он же Кандидо Кальсадо Бустос, Канкальбус, Пакито, Хулито, молодой человек из провинции, разносторонне одаренный, который борется за свой триумф в Мидриде, и т. д., состоит в любовной связи с Росауритой Руис де Ласаро, пенсионеркой, вдовой дона Леонсио Кироса Родригеса, коммерсанта, бывшего владельцем салотопенного завода и лавочки бакалейных и колониальных товаров высшего качества. Кузина Рената выходила из себя.

– Но, дорогая, тебе то какое дело?

– Как это какое дело, разве ты мне не кузен?

В Артистическом кафе любовь Исидро и Росауриты никого особенно не волнует.

– Врач велел ей жить половой жизнью, иначе у нее заболит щитовидка.

– Помоем, она поступает правильно. Главное – здоровье.

Исидро Хиль Сируэло подарил Росаурите акварель, которую ему, в свою очередь, подарил бородатый художник, похожий на служку еретика. Этот художник приходил иногда в кафе и клянчил дуро у первого попавшегося посетителя.

– Нравится тебе?

– Очень, моя прелесть.

Акварель изображала тореро, делающего веронику перед быком, у которого вместо головы был человеческий череп. Очень оригинальная акварель.

– Правда, она в высшей степени оригинальна?

– Разумеется! Какой может быть разговор!

Росаурита подарила Исидро Хилю Сируэло запонки с эмблемой футбольной команды «Реал Мадрид».

– Нравится тебе?

– Очень, моя кошечка.

Несмотря на разницу в возрасте, Исидро обращался с Росауритой запросто.

– Правда, они в высшей степени оригинальны?

– Разумеется, какой может быть разговор!

– Я купила их для тебя, моя любовь, все время думая о тебе. Как только я получила пенсию, я отложила несколько песет и сказала себе: эти деньги священны, на них я куплю подарок моему милому, скромный подарок, но который всегда будет при нем.

– Росаурита…

Росаурита склонила голову на груду пальто рядом с ней. От пальто пахло сырым курятником.

– Любовь моя…

По утрам у чистильщиков обуви вид почти домашний, вид бедных родственников, которым надо выхлопотать путевку в туберкулезный санатории для старшей девочки.

– Почистить? Наведу блеск!

Чистильщики обуви по утрам проверяют свою совесть и не находят больших грехов.

– Чищу ботинки! Прикажете?

По утрам, до часу или до полвторого, чистильщики отворачиваются и сморкаются звучно, но стыдливо.

Кузина Рената однажды утром явилась в кафе и попросила у чистильщика пачку сигарет.

– Нет, «Честерфилд».

– Пожалуйста, сеньорита.

– Хорошо, передайте их вон тому господину. Тому, что сидит с толстухой, у которой жирная кожа и которая могла бы быть моей матерью, если бы господь не избавил меня от такой горькой судьбы.

У чистильщика комок застрял в горле.

– Отнесите, сказала я вам!

Исидро Хиль Сируэло вспыхнул, получив пачку. Росаурита, напротив, побледнела.

– Кто эта девица, которая угощает тебя сигаретами?

– Моя кузина.

У Росауриты задрожала верхняя губа с усиками.

– Как же, как же, твоя кузина. А как ее зовут? Исидро Хиль Сируэло проглотил слюну.

– Ну… Рената. Рената ее зовут.

Светлячок ревности заблестел на лбу Росауриты.

– Итак, Рената. Другого имени ты не смог придумать?

– Дорогая, уверяю тебя, ее зовут Рената. Росаурита стала заикаться.

– Да, да, Рената.

– Да, дорогая. Рената. Чем же я виноват? Клянусь тебе, это моя кузина.

Росаурита вспотела.

– Да, да, твоя кузина…

У Росауриты зазвенел голос.

– Да, да, твоя кузина…

Росаурита зарыдала. Кузина Рената встала и удалилась, почти вызывающе покачивая бедрами.

– Вы заказывали кофе, сеньорита.

– Уже не надо; сколько с меня?

– Три шестьдесят.

Исидро Хиль Сируэло сорвался с места одним прыжком, как кот, и заперся в уборной.

– Вот заварилась каша! Ну и скотина эта Рената! Ужас!

Чистильщики обуви, утренние ангелы с ваксой, пастухи мертвых телят, превращенных в ботинки, пытались утешить Росауриту. Исидро между тем, сидя на унитазе, курил сигарету за сигаретой.

– Что нибудь случилось, дон Исидро?

– Вы угадали, приятель!

Исидро Хиль Сируэло говорил сквозь запертую дверь уборной. Его было слышно довольно хорошо, потому что окошечко в двери осталось полуоткрытым.

– Вы не могли бы принести мне газету от понедельника?

– Может быть, туалетную бумагу, дон Исидро?

– Нет, газету за понедельник, я хочу посмотреть итоги футбольных матчей.

VIII

Ваше превосходительство, дамы и господа!

Для меня огромная и незаслуженная честь занимать эту высокую трибуну, с которой я изложу вам… ладно, тему лекции вы знаете сами: единство изобразительных искусств Испании перед нападками наших вековых врагов, которые являются также врагами христианской западной цивилизации. Это для меня огромная честь, дамы и господа, во первых, потому что честь, и во вторых, потому что огромная честь для меня излагать мои взгляды перед многочисленными избранными представителями искусств, политики, юриспруденции, науки, военного дела, литературы, церкви, промышленности, торговли, мореплавания, финансов и т. д. и т. д.

Лекция, которую так и не удалось прочитать Энрике Энрико, длилась свыше трех с половиной часов, около четырех.

– Не находишь ли ты, что она слишком длинна?

– Что тебе сказать, приятель! Помоем, если лекция интересная, она не будет слишком длинной, вот увидишь.

Дон Мамед приложил сверхчеловеческие усилия, чтобы вновь соединить Росауриту и Кандидо. Узнав о выходке кузины Ренаты, он позвонил Пакито по телефону.

– Здесь живет дон Энрике Комплиментарность?

– Да, сеньор, здесь.

– А можно его к телефону?

– Обождите минуточку, я посмотрю, дома он или вышел.

В коридоре гостиницы, где жил Хулито, раздался громкий голос служащей.

– Сеньорито Эстебан! Вас к телефону!

Молодой человек из провинции направился в угол, где от запаха капусты гнил телефон.

– Слушаю…

– Кандидо? Это я, дон Мамед.

– А, слушаю вас, дон Мамед!

– Я хотел бы повидать вас, Кандидо.

– Когда вам угодно.

– Да, дружище, это дело надо уладить, так нельзя оставлять. Так больше не может продолжаться!