Макар Троичанин - Корни и побеги (Изгой). Роман. Книга 2

Владимир повиновался: сил на инициативу не было.

Под умелыми материнскими руками большой ребёнок, очищаясь от жирной грязи, отфыркиваясь и поёживаясь от прикосновения крепких уверенных ладошек, ожил, отмыл грудь, живот и руки сам и, расслабленно улыбаясь, ждал, что дальше.

- Помоги, - попросила банщица. Вдвоём они поставили таз у лавки. – Садись и суй ноги.

Блаженство и нега охватили замлевшие за день в сапогах, уставшие от напряжения ноги, передаваясь всему телу. Чувствовалось, как расширялись отмокавшие поры, ноги разбухали, впитывая тепло, влагу и воздух, приятно пощипывало расслабляющиеся мышцы.

- Дай я, - встала перед ним на колени Марина и, тщательно намылив сердитую пеньковую русскую мочалку, принялась энергично растирать грязные икры и ступни, часто смачивая ноги уже не чистой, но ещё тёплой водой из таза.

Представив на её месте Эмму, Владимир неожиданно для себя и добровольной прислуги фыркнул.

- Ты что? – спросила она подозрительно и недовольно, бросив мочалку в таз.

- Ничего, ничего, - продолжая улыбаться, ответил он. – Ты здесь ни при чём, просто мне вспомнился вдруг наш сторож со смешным прозвищем Водяной – большой любитель чая и женщин.

Исправляя оплошность, Владимир мягко обхватил чистыми руками голову самоотверженной не брезгливой русской подруги, повернул лицом вверх, к себе, наклонился и, чуть касаясь губами, поцеловал в лоб, щёки, глаза, нос и, наконец, в губы, потом ещё и ещё в той же последовательности, присоединив мокрые ладони, наблюдая, как щёки зарделись, глаза повлажнели, губы набухли и дыхание участилось. Ослабев от его неожиданной нежности и благодарной ласки, Марина прошептала, не сводя с него преданных любящих глаз, молящих: ещё, ещё…

- Кончай, подлиза, а то дождёшься – расплачусь.

- Я не дам твоим прекрасным глазам подурнеть от слёз и высушу их поцелуями, - пообещал рыцарь с ногами в тазу.

Этого она уж не выдержала и, силой высвободив голову, опустилась горячей щекой на его прохладные колени и действительно тихо заплакала. Ему оставалось только перебирать красивые спутавшиеся и слегка повлажневшие волосы и гладить матовые плечи и спину, успокаивая её и себя в их общей неустроенной и беспросветной жизни, когда каждое участие – как яркая звёздочка на тёмном мрачном небосклоне неведомой судьбы.

- Ну, что, пойдём? – глухо спросила, прерывисто вздохнув, Марина, первой вернувшаяся из сказки в скучную явь. – Поди уж совсем заждались старики.

- Я могу только спать и спать, - повинился Владимир в слабости, с отвращением представив вкус водки и нечистое безалаберное русское застолье. – Извини, празднуйте без меня. А то засну прямо за столом.

- Ну, суки! Ухайдакали парня! – с силой обругала начальников Владимира преданная спутница и согласилась:

- Ладно. Вытирайся, обувайся, - она подбросила ему старые галоши, - и шлёпай домой, я постелю. Одежду оставь, выстираю, к утру у печки высохнет. А мы всё же дербалызнем за твой первый день – не пропадать же добру.

Добравшись до постели, Владимир уже почти спал на ходу и окончательно заснул, ещё не коснувшись подушки.

Глава 4

- 1 –

Ему показалось, что он и не спал совсем, когда ранним утром следующего дня Марина, сбросив одеяло, навалилась на него и стала целовать в губы и глаза, трепать за уши, за нос и волосы, пока он с трудом не открыл глаза, в которых продолжал жить сон.

- Вставай, работяга, осталось на всё про всё 45 минут. Ведро с водой у колодца, завтрак на столе, форма выстирана и высушена, сапоги начищены. Похвали денщика, господин офицер.

Владимир, ещё толком не проснувшись, обнял прилежного слугу за плечи, с силой притянул к себе так, что хрустнули нежные косточки, и впился губами в её размягчённые губы, не ожидавшие такого быстрого пробуждения и не успевшие запасти воздухом мягкую грудь, и долго сжимал в крепких тисках тело, старавшееся освободиться, чтобы вздохнуть хоть разок. Когда же это, наконец, удалось, Марина, тяжело дыша, не спешила подняться с насильника и, положив голову щекой ему на голую грудь и восстанавливая дыхание с закрытыми глазами, определила прерывистым счастливым голосом:

- Не укатали, значит, Володьку крутые горки.

И тут же резко подняла голову, ещё быстрее чмокнула в жёсткие заветренные губы, оставляя за собой даже последний поцелуй, и заторопила:

- Давай, давай шевелись, соня. Опоздаешь – посадят ещё, пропадёшь ни за понюх. Потеряешь и любимую работу, и любимую женщину. Винить-то меня будешь. Подъём! – и ушла, чуть споткнувшись и чуть качнувшись в дверях непослушным телом.

Оставшись один, Владимир со смаком потянулся, вытянув ноги и руки, сначала одним боком, потом другим, с минуту разглядывал весёлый переливчатый калейдоскоп света на стене, устроенный лучами низкого солнца, пробивающимися сквозь трепещущие от лёгкого ветра листья и ветви деревьев, и, резко поднявшись, потопал прямо в одних трусах к колодцу.

Как хорошо всё же, что у него есть здесь такая женщина как Марина. Не чета Эмме и, тем более, Эльзе, не приспособленным даже к мимолётному раю в шалаше и, уж тем более, к самопожертвованию. Правда, Марина тоже не любительница шалашного рая, но, если придётся, выживет и любимого выходит. Без неё бы он после вчерашнего дня пал духом и больше не пошёл на автобазу. Марина – по-своему сильная натура, преданная и заботливая до самоотвержения, страстная и земная, настоящая опора для рабочего мужика. Жаль, что своё счастье она оценивает только вещественными критериями – бытом, деньгами, тряпками, драгоценными побрякушками, и преданность её, хотя и истовая, но – временная, до той поры, пока не встретится кто-либо новый, кто устроит ей и дочери более обеспеченную и лёгкую жизнь. Владимир знал о потенциальном вероломстве подруги, знал и, сознательно обманывая себя, оправдывал нелёгкой судьбой в эвакуации, отвергая природные особенности характера, присущие хищной и не особенно пекущейся о честности натуре, выросшей на закваске еврейских генов. Он оправдывал и её отвращение к любой физической работе где-нибудь на стройке, фабрике или заводе и безудержное, настойчивое стремление занять всеми правдами и неправдами непыльное местечко буфетчицы или, на худой конец, временно, официантки в хорошем ресторане. Разве это не естественное желание работать в лучших условиях, поменьше и с большей оплатой, хотя бы и за счёт чаевых? Она этого не скрывает. У каждого своё понятие счастья, и нет единого, и чем ниже потолок желаний и требований, тем счастливей человек, тем приятнее и спокойнее с ним быть, подпитываясь лёгким оптимизмом. Он всё оправдывал в ней, потому что с ней было хорошо и удобно сейчас, хорошо, что она не насовсем, что у них нет и не может быть будущего, и оба об этом знают. Так стоит ли будоражить его в ущерб дню сегодняшнему? И новый день кажется не таким уж безнадёжным, и почему-то верится – может, потому что обласкан, обихожен и успокоен приятной женщиной – что он будет лучше вчерашнего. Владимир ещё больше уверовал в это, когда вылил на себя ведро холодной колодезной воды и дал слегка обсохнуть пупырчатой коже под тёплым ветром и солнцем.

На кухне в миске его ждала обязательная для здешнего народа варёная картошка, красные помидоры, два яйца, небольшой кусочек сала с коричневыми прожилками, полкружки молока и ломтик чёрного хлеба – царский завтрак по тем временам, приготовленный заботливой подругой, светящейся навстречу всем лицом в ожидании заслуженной благодарности.

- Вот тебе обед, - она присела рядом и указала на почерневший солдатский дюралевый котелок с крышкой, стоящий на столе, - хлеба только маловато.

- Балда! – обозвал себя в сердцах Владимир, стукнув ладонью по лбу и вспомнив кстати трудное нарицательное русское название глупцов и разгильдяев. – Я ж забыл взять карточки в бухгалтерии.

- Карточки – это хорошо, - без энтузиазма согласилась Марина. – Только и с ними, чтобы взять пайку, надо отстоять в очереди полдня. Чего ни наслушаешься, ни навидишься, все бока обомнут, хуже, чем на работе. И отстояв, нет уверенности, что хлеб достанется – в магазинах его не хватает, а назавтра сегодняшние талоны не берут, они пропали. Дают строго по головам: сколько голов с тобой, столько и карточек отоваривают. Приходится за работающих выстаивать две очереди или набирать чужих детей и стариков, а они требуют платы только хлебом. Тоска, а не жизнь! Хорошо, что тётя Маша не унывает, вместе и стоим, втроём с Жанной. На твою карточку придётся какого-нибудь сорванца захомутать. Весь день как в прорву. А ты говоришь, чего лезу в ресторан! Да там я всё возьму и без всякой очереди, и твою карточку отоварю без проблем. Усёк, работничек?

- Усёк, - легко согласился, приканчивая картошку с салом и молоком, Владимир, для которого хлеб, очередь, карточки были пока всего лишь местной экзотикой. – Знаешь, у меня есть для тебя два поручения. Выполнишь?