Сергей Григорьев - Морской узелок. Рассказы

— Варкин? Ну ладно. Сядь. Надень тулуп. Да гляди никого не пускай. Наши-то, никак, все дома?

— Костя управляющев, никак, не пришел.

— Шляется по ночам! Ну, его пустишь. А больше никого…

Ферапонт запер калитку, скинул тулуп и пошел к сторожке. Ванюшка закутался в тулуп с ногами. Блохи дружно принялись «чкалить» голые ноги мальчишки.

— Вот это так! Важно! — с удовольствием бормотал Еванька, разыскивая в связке знакомый ключ от чердака. Найдя, он снял ключ с кольца.

Согревшись, Еванька задремал. Его разбудил тихий стук скобой в калитку. За калиткой во тьме стояли двое с ношей в руках.

— Вы чьи будете? — спросил Еванька, вылупляясь из тулупа.

— Свои.

— А все-таки?

— «Мушка».

— «Москва». Пожалуйте! — Еванька отомкнул калитку и пропустил двоих во двор, озираясь на освещенные и не задернутые шторами во втором этаже окна.

Один из вошедших тихо спросил:

— Куда идти-то?

— Вон в ту дверь. Там вас девчонка Аганька встренет.

Неся что-то тяжелое, двое пошли к дому и по дороге обошли светлые пятна из окон, лежащие на булыжнике двора. Еванька смотрел им вслед. Они вошли, смело открыв незапертую дверь дома. Оттуда выскочила и вихрем примчалась все так же в одном платье Аганька:

— Ключ-то? Ключ-то почему им не отдал? Эх, ты!

Еванька протянул ключ. Аганька схватила ключ и умчалась.

Домовой

К воротам подошли последние двое.

Еванька впустил их и затворил калитку. Они несли за ручки тяжелый плоский ящик.

— Идите прямо, там девчонка сторожит. Она покажет, куда идти.

Вскоре прибежала Аганька и вернула ключ.

Еванька завел ключ от чердака в кольцо, запер калитку на замок и приготовился уснуть у ворот в теплом с блохами тулупе, уверенный в том, что Варкин с отцом будут долго «прохлаждаться». Заснул и видит сон, что он маленький в деревне, бежит по лугу и увидал над цветами пеструю, синюю с белым, бабочку. Еванька подкрался — и вот бы накрыть, рукой схватить, как вдруг брякнуло железное кольцо и грубый чей-то голос крикнул:

— Дворник, открывай!

Еванька вскочил, долго смотрел сквозь решетку калитки и не мог понять, кто стоит там, в форменной фуражке, подпоясанный ремнем, с патронной сумкой, с винтовкой за плечом, дулом вверх.

— Дворник, открывай! Заснул? — строго крикнул натужным басом вооруженный и захохотал.

Еванька узнал, что это Костя, сын управляющего, и нарочно для важности сказал басом:

— Никого чужих не велено пускать.

— Чего ты, дурак, испугался! Не узнал меня, что ли? Открывай, — заговорил Костя своим обычным голосом.

— Не узнал? Подумаешь, обрядился! Мне сказано: вооруженных никак не пускать.

— Пусти, я тебе винтовку покажу!

— Это мне без надобности.

— Так я тебя застрелю из ружья! Открывай, собачий сын!

— Сам кот суконный!

Костя просунул сквозь калитку дуло. Еванька схватил ружье за конец обеими руками и повис под ним, зажав ложу ружья в завитках решетки. Костя напрасно пытался вырвать винтовку.

— Что за шум, а драки нет? — весело спросил с улицы кто-то, подойдя к воротам.

— А! Андрюшка! — радостно воскликнул Костя. — Вот погляди на этого типа. Его оставили посторожить, а он меня не пускает. Понимаешь?

— Понимаю… Еваня, отомкни калитку. Пусти нас. Брось винтовку, — сказал Андрей.

— Тебя пущу, а его нет.

Еванька выпустил из рук ружье и приоткрыл калитку. Костя первый ворвался во двор, оттолкнул Еваньку, за ним вошел Андрюшка.

Еванька набросился на Костю и ударил его по лицу. Костя отмахнулся и кинулся бегом к дому, открыл своим ключом американский замок, юркнул в дверь.

— Ты что это за него заступаешься? Бить бы его надо! — ворчал Еванька, запирая калитку.

— Пускай пока балуется, — солидно ответил Андрюшка. — Добалуется.

— А ты где до полуночи шатался-мотался?

— Я-то? Я от Варкина ходил. Тут, брат, такие дела!

— Ну, сказывай скорее!

Мальчишки зашептались.

Первая в доме Костю увидала на лестнице, выбежав на стук двери, Аганька.

— Ах, страсти какие! — воскликнула она. — Какой юнкер пришел!

— Тсс! Погоди, Аганька, я хочу сделать маме сюрприз.

— Ступай, ступай! Папаша тебе голову намылит…

— Очень я боюсь!

Костя, не раздеваясь, с винтовкой прокрался коридором на цыпочках по ковровой дорожке к раскрытой двери в столовую. Оттуда слышны были раздраженные голоса отца и матери.

Костя притаился за дверью.

— Где он шляется? Я хотел бы знать, где он шляется в такие дни? — спрашивал, ходя по столовой вдоль окон, отец Кости, Федор Иванович.

У Кости стукнуло сердце. Он взял винтовку наизготовку и вошел в столовую.

Анна Петровна вскрикнула, откинувшись на спинку стула, и закрыла лицо руками.

— Хорош! — проворчал Федор Иванович и, подойдя к двери, щелкнул выключателем: зажглись все лампочки в люстре над столом, все бра по стенам. — Любуйтесь им, сударыня!

— Костя!.. Боже мой! Что же ты не разделся? Снимай все!.. Аганька! Вот дрянь! Все тут вертелась, подслушивала, а теперь пропала. Федор Иванович, догадайтесь позвонить.

Федор Иванович нажал кнопку звонка.

Анна Петровна повертывала сына перед собой, как куклу, целовала в румяные щеки, подернутые персиковым пушком.

— Да что это такое? — сказала Анна Петровна, расстегивая Костино пальто. — У тебя разорвано пальто? Оторвана пуговица? Фуражка в пыли?!

— Должно быть, он уже был в сражении, — буркнул Федор Иванович.

— Костя, у тебя царапина на щеке. Синяк под глазом. Что случилось?

— Все это пустяки, мама. Я подрался с мальчишками. Они хотели у меня отнять винтовку. А пальто я разорвал об нашу калитку… Папа, завтра восстание!..

— Какие мальчишки?! — гневно воскликнула мать.

— Восстание? Против, кого? — спросил отец.

Костя протянул отцу измятый листок. Федор, Иванович вслух прочел:

Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов — Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона.

Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства, — это дело обеспечено.

Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!

Военно-революционный комитет при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов.

25 октября 1917 года, 10 час. утра».

— Эти прокламации расклеивают на стенах, — пояснил Костя. — Нас послали их срывать.

В дверях появилась старшая горничная Лизавета Ивановна, прямая и строгая. Она пренебрежительно покосилась на Костю и спросила Анну Петровну:

— Вы звали? Что угодно?

— Ах, Лизавета Ивановна, оставьте меня в покое! Прошу вас, чтобы никто…

— Ну-ка, ну-ка, я погляжу на моего соколика, на купидона моего, на моего красавца! — лепетала старая няня, выплывая из-за горничной серой утицей. — Ай и хорош! Ну прямо юнкер, а не гимназист!

Из-за косяка выглядывала, сияя глазами, Аганька.

— Да что же ты не разденешься? Снимай амуницию-то, — приговаривала нянька. — Да умойся. Юнкер! Прямо юнкер… Поставь ружьецо в угол, сними поясок!

Федор Иванович рассмеялся:

— Ему нельзя. Он так и спать будет, в полном снаряжении.

Анна Петровна схватилась за виски:

— Няня! Лизавета Ивановна! Уйдите! Все уйдите!

Костя поставил в угол винтовку, снял пояс с патронами, скинул пальто и фуражку на руки няни и сел за стол, к поставленному для него прибору. Няня и Лизавета Ивановна вышли, плотно притворив за собой дверь.

— Поди сначала вымой руки, а потом садись за стол, — сказал отец.

— Слушаю, папа!

Костя ушел умыться.

— Какие мальчишки? Как они посмели? — хрустя пальцами и взводя глаза, вопрошала Анна Петровна розового купидона на расписанном потолке.

Купидон целился куда-то стрелой и, лукаво улыбаясь, молчал. Не ответил и серебряный самовар, к которому затем обратилась с вопросом Анна Петровна, и даже совсем смолк, перестав кипеть. Молчали и стены. Молчал и Федор Иванович, к которому наконец обратилась его супруга. Он налил себе красного вина, отпил немного и закурил. Закинув голову, он пускал колечки, пронзая их тонкой струйкой дыма, и прислушался: с чердака над сводом доносились какие-то шорохи, стуки.

— Какие мальчишки? Я вас спрашиваю, Федор Иванович! — повторила Анна Петровна.

— Должно быть, у нас на чердаке расплодились крысы. Возятся, как лошади, — ответил Федор Иванович.

Костя вернулся в столовую умытый, с приглаженными щеткой мокрыми волосами. Шрам на щеке и глаз припудрены. Костя переоделся в пижаму расшитую венгерскими шнурами, обулся в туфли-шлепанцы.