Хуан Гойтисоло - Особые приметы

— Un Algérien?… Dis-lui de venir chez moi… Non, je ne bouge pas… La rédaction?.. C’est surtout Nouveau qui l’a faite… Qu’est-ce que tu en penses?.. Trop d’adjectifs, n’est-ce pas?.. Bon, tu peux m’envoyer une copie à la maison… D’accord… Oui, je te préviendrai dès qu’il arrive…[70]

Когда он повесил трубку, ты опять вернулся в кресло, а он закурил сигарету и мягко тебе улыбнулся.

— Nous ne dormons pratiquement pas depuis quarantehuit heures. Je viens de le dire à l’instant à ma femme: je me sens un peu comme â l’époque où je suis entré dans la Résistance…[71]

На этот раз позвонили у дверей, и Тессье, жестом извинившись, вышел. Через несколько минут он вернулся вместе с двумя женщинами и мужчиной, которые были тебе незнакомы. Вас представили друг другу, и наступило долгое молчание.

— Vous voudrez bien me pardonner mais je dois traîter d’un problème ungent avec mes amis. Si vous pouvez m’attendre un peu?..

— Peut-être serait-il mieux que je vienne un autre jour?

— Comme vous préférez, mon cher ami. Vous n’avez qu’à me téléphoner et je vous fixerai un rendez-vous avec Nouveau.

— Quelle date vous conviendrait le plus?

— La semaine prochaine, par exemple. Choisissez vousmême le jour, n’importe lequel. Je suis tous les matins chez moi[72].

Он стал прощаться с тобой, и при этом на лице у него было выражение отсутствующее и в то же время озабоченное, и ты, разочарованный неудавшейся встречей, заставил себя выждать несколько дней, прежде чем решился ему позвонить. По телефону ответил он сам удивленным и в то же время любезным тоном, и, когда ты напомнил ему о намечавшейся встрече за круглым столом с греками и португальцами, он печально сообщил тебе, что Нуво уехал в Алжир и вернется в Париж не раньше чем через несколько дней. Он сказал, что Комитет друзей алжирского народа, созданный французской интеллигенцией, должен собраться на квартире у Казалиса, и пообещал своевременно сообщить о дне и часе, чтобы и ты пришел. Насколько тебе помнится, он ни словом не упомянул об Испании.

Ты звонил ему еще два раза, прежде чем до тебя окончательно дошло, что заботы о твоей стране решительно выпали из сферы его пристрастий. Превратности войны в Алжире, Суэцкий кризис, драматические события в Венгрии и Польше полностью поглотили всю до капли энергию его друзей, а между тем донкихотская борьба Антонио и твоих товарищей против тупого и косного испанского общества и его всемогущих стражей задыхалась в грязном пропагандистском чаду опустошающих и бесполезных Годов Мира. Что же касается Жерара Бонда, отделившегося от остальных по причине политических и чисто личных разногласий, то он провел несколько месяцев в Малаге, только не организовал там, как он собирался раньше, вооруженного восстания. За то время, что он там пробыл, он лишь написал коммерческую книжонку с метафизическими потугами, которая после его возвращения в Париж была единодушно поддержана буржуазной критикой и получила Гонкуровскую премию.

Четверг, 27-е. В 9.20 приезжает Горилла. В баре «Пичи» встречается с Цыганом и еще одним человеком, которого назовем Асдрубал. Втроем они идут по улице Энтенса, и, когда проходят мимо одного из полицейских агентов, тот слышит, как Горилла говорит остальным: «Вы знаете, я на вас надеюсь». Они возвращаются в «Пичи», Горилла отделяется, идет в бар «Эскосес» и встречается там с человеком, у которого сверток в газетной бумаге и которого назовем условно Эль-Вити. Они доходят до перекрестка Вильядомат-Консехо-де-Сьенто, и там Эль-Вити пропадает из виду. Горилла возвращается со свертком в «Пичи», разговаривает с Цыганом и Асдрубалом. Через 5 минут он выходит вместе с Цыганом и, прощаясь, отдает ему сверток. Горилла едет на улицу Байлен, 35, и примерно через час появляется вместе с Сойкой и Эскучи. На площади Тетуан Сойка от них отделяется. Горилла и Эскучи заходят в бар «Пакито». Там за стойкой — Цыган, в руках у него долгоиграющая пластинка на 33 оборота, купленная в магазине «Белтер». Он передает пластинку Горилле, расплачивается и уходит. Горилла и Эскучи идут дальше, вниз по проспекту Сан-Хуан и на углу Ронда — Сан-Педро встречаются с Эль-Вити, у которого на этот раз большой чемодан зеленого цвета, судя по всему, довольно тяжелый. Горилла берет чемодан, а пластинку отдает Эль-Вити. Этот последний садится в такси и пропадает из виду.

При проверке Асдрубал оказался Франсиско Пейро Коломером, проживающим в Барселоне, по улице Офисиос, 37; ранее ни в чем не замеченным.

Понедельник, 1 декабря. В 9.45 приезжает Горилла и направляется домой к Цыгану. Через 10 минут выходит и на автобусе едет в мастерские «Орион». Ламбретто и Лапа идут с ним вместе в бар «Лас-Антильас». Пробыв там полчаса, они расходятся. Горилла на трамвае едет до Энтенсы, входит в бар «Мариола», как будто кого-то ищет, и потом идет в мастерскую к Синему. Возвращается домой к Цыгану и в 16.10 вместе с ним идет к остановке метро Вергара. Немного спустя он встречается с Анибалом и другим, которого назовем Кодесо. Все четверо идут вверх по улице Бальмес таким образом: Горилла с Анибалом, Цыган с Кодесо. Поравнявшись с семинарией, Горилла открывает пакет, который нес Цыган, и что-то объясняет Анибалу относительно содержимого пакета. Они возвращаются к остановке Вергара и там расстаются. В 18.40 Горилла и Цыган приходят в мастерскую Синего, и все втроем идут в «Пичи». Поговорив 20 минут, расходятся, и Горилла возвращается к Сойке.

Анибал оказался Хусто Марино Губерном, проживающим в Сабаделле, по улице Мадригал, 7. Он — профсоюзный деятель, паспорт № 78562, выданный в феврале 1960 года.

Вторник, 2-е. Горилла приезжает никем не замеченный. В 12 часов обнаруживается на улице Рокафорт; он идет к тому месту, где в прошлый вторник встречался с Гого, Кокто и Эскучи. Никого там не застав, направляется в бар «Пичи», где его ожидают Цыган и Синий. Потом возвращается на угол Рокафорт — Арагон и идет, не останавливаясь и не взглянув в ту сторону, где в прошлые разы происходили встречи. Вечером он снова появляется там с Эскучи, и сначала он, а потом она проходят несколько раз мимо этого места, но связного не обнаруживают. Добавим, что, когда Эскучи подходит к этому месту, она вслух говорит: «Улица та самая… Ну, конечно, здесь». И тут же для большей верности спрашивает у человека, случайно оказавшегося сотрудником, ведущим наблюдение: «Скажите, пожалуйста, это улица Рокафорт?» В 17 часов они садятся в такси и едут на вокзал MCA. В 20.20 приходят к Сойке, и в 21 час наблюдение за домом снимается.

Он мог опять предаваться своим мечтам, купаться в холодном море у Орнильо, спать с проституткой, заточенной в доме на холме, переводить страницу за страницей тяжеловесного метафизического труда, без устали беседовать с рыбаками в баре Констансио. Но он по-прежнему жил и двигался в мире двусмысленном, в мире, где слова теряли свое первоначальное значение и приобретали смысл ускользающий и переменчивый, словно легкие облака под ветром. Свобода и заключение смешались в этой нечеткой действительности, и временами ему казалось, что уже невозможно вырваться из этого прочно сцепившегося зубьями механизма. Время плелось черепашьим шагом, тянулись дни томительного существования, и Антонио не покидала опустошающая уверенность, что жизнь его проходит бесполезно, неоправданно и пусто, как и у всех остальных его соотечественников.

Проститутка простила ему грубость первой встречи, и теперь, когда он приходил, ее большое и крепкое тело встречало его с заученной нежностью. В конце дня, как две капли воды похожего на все остальные и столь же однообразного, он чувствовал себя уверенней, погружаясь в ее плоть, кусая ее податливые и мягкие груди, — хоть на несколько минут ему удавалось забыть тиканье часов.

Привычки стали обычаем, и, когда в конце октября погода испортилась и пришлось отказаться от купания, Антонио по-прежнему совершал прогулки на велосипеде и, сидя на скале напротив острова Монаха, часами смотрел на пугливый полет птиц, на застывший, обезлюдевший пляж и слившиеся в сером объятии небо и море.

В день всех святых он целый вечер провел в баре Констансио, играя в домино с рыбаками, а потом, предупредив мать, пригласил Фермина с ним поужинать.

— Курзал подойдет? — спросил Антонио.

— Где хочешь, — ответил Фермин. — Мне все равно.

Они прошли Главной улицей до Пасео. Последние отдыхающие разъехались еще несколько недель назад вместе с кормилицами и детьми, и неоновые огни светились вяло и печально. Клубный ресторан ни капельки не изменился со времен его встреч с Лолитой. Они сели за столик в углу зала — посетителей еще не было, официанты бродили точно тени, — и Антонио заметил стол, накрытый на двенадцать персон, в центре которого красовался пышный букет цветов. Принимая у них заказ, официант сообщил, что стол этот заказан доном Гонсало.

— Готов спорить, это помолвка, — сказал Фермин. — Сегодня утром голубки были в церкви, моя мать говорит, что они шли под руку, точно жених и невеста.

— Вот именно, сеньор, тут что-то есть, — сказал официант. — Дон Гонсало самолично приходил заказывать ужин и велел поставить на лед двенадцать бутылок шампанского.