Бернхард Шлинк - Любовник. Сборник рассказов.

Она дала газ. Он продолжал плакать. Он оплакивал свой сон, оплакивал возможности, которые дарила ему жизнь и которых он не смог или не захотел реализовать, оплакивал все, чего уже не вернешь и не изменишь. Ничего нельзя вернуть. Он плакал потому, что понял — если чего-то хочешь, надо хотеть изо всех сил; и потому, что часто не знал, чего же он хочет. Он оплакивал все, что было плохим в его семейной жизни, равно как и то, что было хорошим. Он оплакивал разочарование, которое их постигло, их надежды и ожидание счастья, проснувшиеся в эти последние недели. Все, что он вспоминал, почему-то было печальным и болезненным, все самое прекрасное и счастливое в их жизни было преходящим. Любовь, семья, когда все еще было хорошо, счастливые годы с детьми, удовольствие от своей профессии, увлечение книгами и музыкой — все прошло. Перед его внутренним взором проходили эпизоды его жизни, он пристально вглядывался в эти картинки и различал черную печать, где жирными черными буквами в жирном черном кругу было написано: ПРОШЛО.

Прошло? Нет, не просто прошло мимо него и без его участия. Он сам разрушил тот мир, который создала их любовь. И теперь уже не будет никакого мира, ни черно-белого, ни цветного.

У него больше не было слез. Он был утомлен и опустошен. Он вдруг понял, что оплакал свою семейную жизнь, как будто сейчас эта жизнь закончилась, свою жену, как будто сейчас он ее потерял.

Она посмотрела на него, улыбнулась:

— Ну что?

Они проехали указатель с названием населенного пункта, числом жителей и высотой над уровнем моря. Две сотни жителей, подумал он, и уже маленький город. И всего несколько метров над уровнем моря, оно где-то близко, хотя его и не видно в тумане.

— Останови, пожалуйста.

Она съехала на обочину и остановилась.

«Сейчас, — подумал он, — сейчас».

— Я здесь выйду. Дальше я с тобой не поеду. Я знаю, что веду себя ужасно. Мне бы надо было все это предвидеть. Но я не мог всего знать. Мы пытаемся построить жизнь на развалинах. А я не хочу жить с тобой на развалинах. Я хочу попробовать начать все заново.

— Что? Что ты хочешь попробовать?

— Жить, любить, все сначала, именно все.

Под ее отчужденным, оскорбленным взглядом он сжался, и все, что он сказал ей, показалось по-детски наивным. Если она спросит, его, что он собирается делать, что он здесь забыл, на что будет жить, что будет с той его жизнью, дома, — он не сможет ответить.

— Давай поедем к дюнам. Уйти ты всегда сможешь. Мне тебя не удержать. Давай поговорим, если ты, конечно, не попал в глубокую яму. Может, ты и прав, и мы предали то, что между нами было и чего потом уже не было никогда. Тогда мы это наверстаем. — Она положила ладонь ему на колено. — Да?

Она была права. Неужели они не могут просто доехать до того поселка, где дюны, и поговорить откровенно? Или он не может ей сказать, чтобы она оставила его здесь, а сама ехала дальше, ему необходимо всего лишь несколько дней, он потом догонит ее, в крайнем случае, приедет в аэропорт к отлету. И не должен ли он рассказать жене о своем сне и о женщине с бензоколонки? Это было бы честно?

— Я могу уйти только сейчас. — Он вышел из машины. — Открой, пожалуйста, багажник.

Она покачала головой.

Он обошел машину, открыл дверцу с ее стороны, потянул за рычажок между сиденьем и дверцей. Крышка багажника отскочила. Он вытащил чемодан и сумку, поставил их на землю. Потом захлопнул крышку и подошел к дверце. Она еще была открыта. Жена смотрела на него. Он медленно и спокойно затворил дверцу, но ему показалось, что этой дверцей он ударил ее по лицу. Она продолжала смотреть на него. Он взял чемодан и сумку и пошел прочь. Сделал первый шаг, не знал, сумеет ли сделать второй, а когда сделает второй, то сможет ли сделать третий и четвертый. Если он остановится, то обязательно оглянется, вернется, сядет в машину. И если она сейчас не уедет, он не сможет уйти. Поезжай, молил он, поезжай.

Наконец она завела машину и уехала. Он обернулся лишь тогда, когда машины и след простыл. Ее тоже поглотил туман.

Он нашел какой-то мотель и снял за небольшую цену комнату. Нашел ресторанчик с высокой стойкой, столами, покрытыми пластиком, пластмассовыми же стульями и музыкальным автоматом. Он много пил, был то беспричинно весел, то снова плакал и плакал бы опять, если бы не говорил себе, что в этот день уже достаточно наплакался. Это был единственный ресторанчик в поселке, и он постоянно прислушивался, не подъехала ли машина, не выходит ли из нее кто-то, и по тому, как скрипит гравий, он узнает походку своей жены. Он ждал ее в огромной тоске и с великим страхом.

На следующее утро он пошел к морю. Над пляжем повисли клочья тумана, небо и море были серыми, воздух теплым, влажным и тяжелым. Он почувствовал, что у него еще много-много времени впереди.

Примечания

1

Карлсруэ был столицей великого герцогства Баден. — Здесь и далее прим. переводчика.

2

Людвиг Юсти (1876–1953) — директор Берлинской национальной галереи, где по его инициативе был создан отдел современного искусства; в 1933 г. уволен нацистами с поста директора.

3

Предшественница «Дегенеративного искусства». После прихода к власти национал-социалисты организовали ряд выставок, призванных «разоблачить» модернизм в живописи. Первой из них стала названная выставка в Карлсруэ. Ее название имеет в виду период Веймарской республики.

4

Эберхард Ханфштенгель (1876–1957) — искусствовед, директор крупных художественных музеев.

5

Корелли Арканджелло (1653–1713) — итальянский скрипач и композитор.

6

Радиостанция ФРГ.

7

Йоахим Гаук (р. 1940) — протестантский священник, активный участник «бархатной революции» в ГДР. С 1990 по 2000 г. возглавлял федеральное ведомство, хранившее архивы бывшей службы госбезопасности ГДР. Даже в 2001 г. туда продолжали ежедневно обращаться около трехсот граждан для знакомства с материалами своего личного дела.

8

Праздник совершеннолетия у евреев, отмечаемый, когда мальчику исполняется 13 лет.