Джон Краули - Эгипет

Итак, он упражнялся в знакомых ему искусствах, он воспитал целое поколение англичан (Филип Сидни обучался в мортлейкском доме доктора Ди математике, Хокинс [69] и Фробишер [70] заходили к нему взглянуть на карты); он ходил ко двору, а будучи на континенте, держал глаза и уши открытыми и обо всем, что увидел и услышал, отписывал Уолсингему [71]; он шлифовал зеркала и составлял эликсиры, он растил детей и возделывал свой сад. А про себя раз за разом натыкался на непреодолимый барьер, за которым беседовали меж собой ангелы.

Одним из способов прорваться через этот барьер он считал двери, открытые горнему миру в душах других людей.

После долгих штудий он научился распознавать в людях наличие таких дверей, хотя при всем желании не смог бы выстроить стройной системы признаков, по которым он делал соответствующий вывод.

Это было нечто вроде шестого чувства. У доктора Ди просто складывалось впечатление, что случайно встретившийся ему человек — мальчик, которого он обучал математике, или молодой священник, заходивший за книгами, — находится не совсем в той самой точке, в которой он, судя по данным пяти органов чувств, должен сейчас находиться; а еще иногда он чувствовал что-то вроде слабого сквознячка, которого никто, кроме него, не чувствовал.

Человек не мог заслужить подобного свойства или добиться его, он всего-то навсего должен был случайно (впрочем, доктор Ди не верил в случайности такого рода) появиться на свет при нужном сочетании факторов — и дверь в инобытие рождалась вместе с ним, как родимое пятно; а не то человек становился одержимым этой дверью, как приступами падучей. С величайшими предосторожностями (ибо сколь бы ясно доктор Ди ни видел разницы между собственными изысканиями и гнусным шарлатанством дешевых магов, другие далеко не всегда замечали — или не хотели замечать — подобного рода различия) он выискивал странных людей, выслушивал их и усаживал перед зеркалами и кристаллами, чтобы дать им возможность увидеть то, что они способны увидеть.

Вся эта сварливая лондонская братия, дистилляторы эликсиров, составители гороскопов, торговцы воздухом и университетские горлопаны, прекрасно знали, что доктор Ди сторицей отплатит тому, кто доставит ему подобного человека, если только человек этот окажется взаправдашним ясновидцем, а шарлатанов доктор Ди видит за милю, насквозь; если кого и можно было в этой компании обвести вокруг пальца, то уж, во всяком случае, не доктора Ди. Однако при всем том он знал — и очень переживал по этому поводу, — что обрести дорогу в ангельские миры возможно отнюдь не только через человека честного и благочестивого. И если человек пытается обмануть тебя ложным возглашением видений, это еще не значит, что он не способен видеть их всерьез.

Так же, как Ее Величество — а она не любила, если об этом ей напоминал кто-то другой, кроме ее личного мудреца и чародея, который проследил ее родословную (а заодно и свою собственную) вплоть до короля Артура, — Джон Ди был валлийцем; так же, как Ее Величеству, ему был ведом груз чувства, называемого в Уэллсе hiraeth, ни надеждой, ни тоской, ни откровением, ни воспоминанием, но чем-то средним между всеми этими чувствами, томлением, которое промывает душу насквозь — как теплым летним дождем. Ему было пятьдесят шесть, когда холодным мартовским вечером в его дом в Мортлейке доставили из валлийских пустошей некоего молодого человека.

К тому моменту мудрец ждал его уже целых де лет, хотя внешность чужака оказалась для него полной неожиданностью; не догадывался он и о том, что на ближайшие несколько недель, месяцев и даже лет он привяжется (узами, исходящими от самих благословенных во Господе архангелов) к этому ясновидцу и что связь между ними установится куда более интимная и тайная, чем между ним и его же собственной, нежно обожаемой женой.

Начать с того, что у него, у этого молодого человека, не было имени; или, вернее, имен у него было несколько, и сам он между отсутствием имени и множеством имен не видел особой разницы. То имя, с которым он вырос, было фикцией, поскольку воспитывался он в семье человека, которому вполне мог доводиться — а мог и не доводиться — внебрачным сыном; другой же родни он не знал. От этого имени он избавился и пользовался теперь другим, тоже не настоящим: теперь его звали Толбот, именем героя [72], хотя выбрал он его вовсе не по этой причине, а по чистой случайности — увидел в церкви на памятной доске, а ему как раз нужна была новая фамилия.

Именно как мистер Толбот он был известен Кларксону и Чарльзу Следу и всем тем лондонцам, с которыми жил и сиживал в тавернах; Эдвард Толбот из… бог весть откуда, поскольку жил он то у одного приятеля, то у другого, пока не разражалась очередная ссора или пока не находился новый, более многообещающий приятель; именно как Эдварда Толбота Кларксон и представил его доктору Ди.

А еще у него не было ушей; вместо ушей у него были Два шрама и две маленькие приросшие краями шишечки над ушными отверстиями, и, чтобы скрыть их, он, практически не снимая, носил облегающую черную шапочку, отчего вид у него делался весьма ученый, или по крайней мере старорежимный, как у доктора времен королевы Марго. Ушей он лишился в городе, название которого напрочь позабыл, за преступление (фальшивомонетничество, или еще того хуже, или, нет, совсем в другом роде), которого он не совершал, но в котором его облыжно обвинили благодаря невежеству и злобным наветам толпы, но истинной истории происшедшего — или той версии, которую он бы счел истинной историей происшедшего, — он не рассказывал никому, даже самому себе. Все это случилось с ним уже после того, как он оставил Оксфорд, где степени он так и не получил, а уехать был вынужден еще из-за одной истории, которую он тоже не хотел или не мог рассказать так, чтобы ее понял хоть кто-нибудь; много лет спустя доктор Ди так и не смог восстановить ее целиком, хотя то и дело слышал какие-то отрывки и обрывки. В тот мартовский вечер, когда тучи мчались мимо лупы, как быстроходные пинасы при свежем ветре, и когда Кларксон привез его по реке в Мортлейк, ему было двадцать семь лет.

У него была книга, прочесть которую он не мог; собственно, поэтому он сюда и приехал. А еще у него был друг, а может враг, который долгое время его преследовал; он знал запах дыхания, но имени его не знал.

«Как она к вам попала?» — спросил доктор Ди, когда книга легла перед ним на стол.

Длинные белые пальцы мистера Толбота теребили сложную систему узлов, которыми он связал принесенный с собою сверток.

«Да-да, я расскажу вам, — сказал он, — я все вам расскажу, всю историю. Как она ко мне попала: я вам расскажу».

Кларксон нетерпеливо потянулся к узлам на бечевке, но Толбот отмахнулся от него; больше, однако, он так ничего и не сказал, и только руки у него дрожали, когда он разматывал слой за слоем старое тряпье, в которое завернул книгу.

Доктор Ди встал и отодвинул в сторону бокал с вином чтобы можно было открыть на столе книгу.

Это был манускрипт, написанный на узких листах потного пергамента и прошитый густо пропитанной жиром черной нитью. Ни крышек, ни переплета у книги не было. Символы, которыми она была написана, начинались прямо в верхней части первой страницы, без каких бы то ни было заставок, так, словно это была вовсе и не первая страница. Доктор Ди взял лампу и склонился над книгой.

Мистер Толбот перевернул первый, сильно попорченный червями лист. На второй странице было все то же самое: сплошная колонка символов, от верхнего обреза до нижнего.

«Это шифр, — сказал доктор Ди. — Я смогу его прочесть, если только за ним скрывается один из знакомых мне языков».

«Шифр, — сказал мистер Толбот. — Так точно».

Он снова уставился на раскрытую книгу. Он так долго и так часто разглядывал эти страницы, что помнил их едва ли не наизусть, как какой-нибудь учебник грамматики, однако, поскольку смысла написанного он понять не мог ни на гран, они всякий раз открывались ему как будто заново, свежо и странно.

Смотреть на них было все равно что чувствовать себя причастным тайне, разом вынесенным за скобки и наделенным привилегией доступа; это чувство было знакомо ему с детства, когда он, еще не выучившись грамоте, часами разглядывал книги, зная, что за этими значками кроется смысл, что они чреваты смыслом, но не зная, что каждый из них означает.

Он сдвинулся в сторону, чтобы доктор мог сесть перед книгой.

«Так как же, — снова спросил его доктор, — она к вам попала?»

«Меня вроде как самого на нее вынесло», — ответил мистер Толбот.

«Как это — вроде как?» — спросил доктор. Он подобрал со стола стило и начал дотрагиваться им до буквиц в книге.

«Ну, вывело», — сказал мистер Толбот. История, эта волшебная история, вдруг захлестнула его под самое горло и он, растворившись в ней без остатка, уйдя в нее без оглядки и памяти, просто не мог придумать, с чего ему начать.