Цянь Чжуншу - Осажденная крепость

Ли замахал руками:

— Какая ерунда! Может, кто-то и мерит других людей подобной меркой, только не я! («Ну да, не ты!» — тут же подумал Фан.) Но план господина Чжао кажется мне непрактичным, — вы уж меня простите, я привык выражаться откровенно. Допустим, поедет он и получит деньги — а что делать дальше? Он же один не сможет решить, возвращаться ли назад или двигаться вперед. Мы все должны будем собраться и обсудить обстановку…

— Для этого достаточно решения большинства. Вот и пусть едут четверо! — не выдержал Фан. Но Гу и Чжао положили конец спору, сказав, что раз беда общая, надо и дальше держаться вместе.

Вернувшись после обеда в номер, Хунцзянь стал упрекать приятеля в излишней уступчивости по отношению к Ли:

— Сколько же можно потрафлять ему! Руководитель иной раз должен и кулаком стукнуть.

— Очень любопытно было смотреть, как господа Фан и Ли встали друг против друга — пыхтят, глазами сверкают, один другого проглотить хочет, — усмехнулась Сунь.

— Нет уж, увольте! Такую дрянь глотать я не собираюсь — желудок можно испортить. К тому же я вроде бы и не пыхтел.

— Ну, как же! Изо рта у вас шел горячий пар, а из носа холодный, — продолжала ехидничать Сунь, в то время как Чжао за ее спиной вращал белками глаз и высовывал язык.

По дороге в Цзиань все пятеро то кляли автомобиль, неуклюжий и тихоходный, то высказывали вслух опасения по поводу возможной неудачи в Цзиани, а в душе рады были тащиться как можно медленнее, чтобы никогда не добраться до цели и не терять надежды. Доехав все-таки до гостиницы, они подсчитали оставшиеся деньги — было около пятнадцати юаней. «Ничего, скоро разбогатеем!» В гостинице им сказали, что из-за возможных налетов банк открывается с четырех вечера и сейчас должен еще работать. Они отправились в банк, выискивая по дороге харчевню поприличнее, поскольку давно уже не ели как следует.

Клерк подтвердил, что деньги действительно пришли еще несколько дней назад. Когда Синьмэй попросил кисть, чтобы заполнить бланк, Ли и Гу обступили его с двух сторон, словно боясь, что он разучился писать. Волосы из кисти давно уже вылезли, ее следовало макать не в тушь, а в мазь для ращения волос. Клерк сказал:

— Да, эта кисть уже давно не годится. Вы возьмите бланк и заполните дома — все равно вам надо будет найти учреждение, которое за вас поручится. Причем имейте в виду, что гостиница поручителем быть не может.

Они перепугались. Много слов было истрачено на то, чтобы объяснить клерку ситуацию: в здешних местах они впервые и никого не знают. Клерк посочувствовал им, но сказал, что не имеет права нарушить устав банка, и посоветовал не тратя времени отправляться на поиски. Путники осыпали проклятьями неожиданно возникшую преграду, а когда проклятья иссякли, стали успокаивать друг друга тем, что деньги все-таки пришли.

Утром Чжао и Ли пожевали полусырого арахиса, выпили по кружке вчерашнего чая и отправились на поиски каких-нибудь учебных заведений. В два часа оба вернулись измученные и расстроенные. Найти никого не удалось — все начальные и средние школы были вывезены в сельскую местность.

— Давайте пообедаем, вы небось тоже падаете от голода.

Обед моментально поднял общее настроение. Вдруг решили, что клерк в банке — человек приятный и что он намекал, кажется, на возможность получить перевод в крайнем случае без поручителя. Собрались пойти к нему вечером для конфиденциальных переговоров. Отправились все мужчины, а Сунь осталась в гостинице. Но вчерашний клерк успел уже забыть, кто они такие, а вспомнив, опять стал настаивать, чтобы они шли в департамент просвещения и оформили поручительство. По его сведениям, департамент не эвакуировался. Путники вернулись в гостиницу и, сберегая деньги, легли спать без ужина.

Голодный Хунцзянь спал плохо, с ощущением, что желудок и спина прилипли друг к другу, как стенки пустого портфеля. Только тут он понял, что французская поговорка «долог, как день без хлеба» не вполне точна: конечно, долог и день без хлеба, и ночь без сна, но нет ничего длиннее, чем ночь без сна и хлеба. Едва рассвело, проснулся Синьмэй. Он провел языком по губам и сказал:

— Одно расстройство, даже во сне ничего съедобного не увидел.

Оказалось, Чжао приснилось, как он пришел в ресторан шанхайского отеля «Континенталь» и заказал гамбургер с лимонным кексом, но официант все не шел, и он проснулся от голода.

— Уж лучше бы ты не рассказывал, а то еще больше есть хочется. Кстати, я участвовал в этом твоем заказе или ты все собирался съесть сам?

— Я не успел позвать тебя, к тому же мне ведь ничего не принесли. А ты сейчас не побрезговал бы и жареным Ли Мэйтином!

— На Ли Мэйтине почти нет мяса. Зато ты — беленький и пухленький. Если поджарить как следует, посолить, обмакнуть хлеб в сладкий соус…

Синьмэй расхохотался и тут же застонал:

— Нет, голодному смеяться нельзя. Живот еще больше сводит. До чего неприятная штука — голод! Как будто клыками грызет изнутри.

— Особенно неприятно, когда лежишь. Я лучше поднимусь, поброжу по улицам, подышу утренним воздухом, авось и про еду забуду.

— Ни в коем случае! От свежего воздуха только разыгрывается аппетит, сам себе хуже сделаешь. Я лучше сберегу силы для визита в департамент просвещения. А тебе, — тут Чжао снова рассмеялся и снова стал морщиться от боли, — а тебе рекомендую сегодня не ходить в уборную — пусть до поры хоть что-то в тебе останется.

Синьмэй выпил изрядное количество воды и опять лег, стараясь не двигаться; и все-таки Фану было слышно, как вода переливалась в пустом его животе. Сам он решил купить на остатки общественных средств неочищенного арахиса, причем Чжао взял с него клятву не есть орехи украдкой.

Уличная торговля еще не просыпалась. Лица ее не было видно, как у человека, накрывшегося с головой. Была закрыта и лавка с арахисом. Вдруг откуда-то до Хунцзяня донесся аромат поджариваемого ямса. Спазмы голода еще сильнее охватили его внутренности… Китайская пословица утверждает: лучшая пора у любящих — до постели. Вот так же и ямс — заслышишь его запах и думаешь: пища богов, а попробуешь — так себе. Хунцзянь подумал, что ямс на завтрак лучше, чем арахис. И тут он увидел возле лотка с ямсом весьма знакомого покупателя. Вгляделся — так и есть: Ли Мэйтин купил ямс и жует, отвернувшись к стене. Фану показалось неудобным ловить коллегу на месте преступления, он юркнул в переулок и подошел к лотку лишь после ухода Ли. В гостиницу он входил с таким видом, чтобы ни хозяин, ни прислуга не заподозрили, сколь плачевны дела у него и его друзей, и не потребовали немедленно платить по счету. Синьмэй превознес хозяйственные способности Фана, а тот поведал приятелю о сцене возле лотка. Чжао воскликнул:

— Я так и знал, что он внес не все деньги. Украдкой глотал горячий ямс!.. Бедняга — мог и подавиться, и горло обжечь.

Подошло время завтрака, и Ли вместе с остальными ахал и удивлялся, где это Фан сумел раздобыть такое блюдо.

Гу выразил желание идти в департамент — чем больше людей, тем внушительнее. Хотел составить компанию и Хунцзянь, но Чжао не взял его — Фан две недели не брился и не расчесывал волосы, вследствие чего был похож на ежа и на птичье гнездо. Около полудня Сунь стала беспокоиться:

— Что-то наши все не идут. Неужели опять ничего не вышло?

— Думаю, что дело уладилось; если бы отказали, они давно вернулись бы, до департамента недалеко.

Синьмэй вошел в гостиницу запыхавшись, выпил большую чашку чаю и обозвал начальника департамента «глупым яйцом». Ли Мэйтин тоже громко возмущался. Выяснилось, что начальник явился с большим опозданием, не сразу их принял, а во время разговора держался непроницаемо — точь-в-точь плотно закупоренная консервная банка. Он не только не дал поручительства, но еще и заподозрил в просителях мошенников. Осторожно держа тремя пальцами визитную карточку Ли Мэйтина, словно извлек ее из мусорной ямы, он вещал: «Я сам из Шанхая, все тамошние фокусы мне знакомы. У такого рода журналистских школ обычно нет ничего, кроме вывески, — прошу господ понять меня правильно, я говорю в общем плане. «Университет Саньлюй»? Да еще государственный? Впервые слышу. Только что создан? Все равно я должен был бы знать!»

В этот день путники боялись съесть лишний кусок. Чувство голода не проходило, и порой им казалось, что лучше вообще отказаться от пищи и прекратить свои мучения. Как заметил Синьмэй, если и удастся получить деньги, они пригодятся разве что на покупку гробов самим себе. Вдруг глаза Гу просветлели:

— Вы не заметили по дороге вывеску «Женская ассоциация»? А я заметил. Женское сердце доброе; пусть мисс Сунь сходит, попытает счастье! Все равно нам терять нечего.

Фан высказал сомнение — целесообразно ли Сунь идти одной; по его наблюдениям, женщины склонны относиться друг к другу с удвоенной подозрительностью.