Подменыш - Донохью Кит

— Отдыхают, — сказал я.

В одном из окон я увидел ребенка, сидевшего в веревочной клетке. Рядом в кресле спал мужчина, напомнивший мне моего отца. Кроме них там была светловолосая женщина, но на мою мать она совсем не была похожа. Она подошла к мужчине и что-то прошептала ему на ухо. Он проснулся, испугался спросонья, но она его поцеловала, и он успокоился. Она вытащила ребенка из клетки и принялась ворковать над ним, а мужчина подошел к окну и стал нервно тереть стекло, видимо намереваясь посмотреть, что там, снаружи, в темноте. Меня он, конечно, не заметил. Но я не сомневался, что видел его раньше.

Мы вернулись в лес и стали ждать, когда люди лягут спать. А потом пошли. Забрались в дом, от которого только что отъехала машина, — наверно, хозяева поехали в город, — и опустошили холодильник и кухонные шкафы. Консервированные фрукты и овощи, мука, сахар, соль… Лусхог набил карманы пакетиками с чаем, взял пачку сигарет и спички. Все это заняло у нас пару минут.

Потом мы влезли в тот дом, где сидел ребенок в веревочной клетке. Пока Смолах и Лусхог опустошали кладовку, я прошел на цыпочках по комнатам. На стенах висело множество фотографий. Мой взгляд сам собой упал на одну из них — она была освещена лунным светом. Молодая женщина держала на руках ребенка. Я подошел ближе и окаменел. Я знал их. Или мне просто показалось? Чтобы рассмотреть фотографию внимательнее, я сделал непростительную глупость — зажег свет. Другие фотографии поразили меня еще сильнее. На одной из них был я. На другой, свадебной, — мой отец с какой-то женщиной!

— Энидэй, ты спятил?!

В гостиной появился Лусхог.

— Туши свет!

Я выключил лампу, но наверху уже проснулись. Послышался сонный женский голос. Мужчина ответил: «Ладно, ладно, пойду, посмотрю», — и затопал вниз. Мы подбежали к задней двери, но она оказалось закрытой на ключ.

— Энидэй, ты дебил, — прошептал Смолах.

Человек вошел в комнату, где я стоял еще минуту назад, и зажег свет. Лусхог ковырялся в замке. Наверное, слишком шумно.

— Эй, кто там? — прокричал человек и направился в нашу сторону. Еще несколько мгновений, и он увидит нас.

— Да пошел он на х..! — сказал Смолах. — Идем отсюда.

Мы пробежали через кухню и один за другим выскользнули в приоткрытую дверь. Конечно же, он нас увидел, но нам было все равно.

На вершине холма Лусхог забил пару своих волшебных самокруток, и мы долго хохотали, наблюдая за суетой, которая поднялась после нашего бегства. Это место больше не принадлежало нам, но почему-то мы уже не переживали по этому поводу. «— Я знаю этого человека, — сказал я, отсмеявшись.

— Ты что, их различаешь? — удивился Лусхог. — Все ведь на одно лицо.

— Я знаю его, точно. Или знал раньше.

— О да, это твой брат-близнец, — и они залились хохотом.

— У меня не было братьев-близнецов.

— Правда? Ну, тогда это тоже писатель. Ты столько читаешь, что тебе явно кто-то из них привиделся.

— Парни, я серьезно!

— Ладно. Тогда это тот чувак, чью тетрадку ты постоянно таскаешь с собой.

— Макиннс? Нет. Это не он. Я не знаю, как он выглядит.

— Какая-нибудь звезда из журнала? — Лусхог выпустил в небо струйку дыма.

— Нет. Это кто-то, кого я точно знаю. Может, мой отец?

— Чувак, какой сейчас год? — усмехнулся Лусхог.

— 1972-й.

— Значит, сейчас тебе бы было под тридцатник. А этому мужику сколько лет?

— Ну, типа того.

— А сколько должно быть твоему отцу?

— Раза в два больше, — я улыбнулся, как идиот.

— Твой папаня должен сейчас быть уже стариком, типа меня.

Я опустился на холодную землю. Прошло туева куча лет с тех пор, как я в последний раз видел своих родителей, но мне и в голову не приходило, что они постарели.

Лусхог сел рядом со мной.

— В конце концов все забывается. Потому я не стану тебе рассказывать о своем детстве. Прошлого не существует. Оно просто как картинки в книжке. Моя мать могла бы вот прямо сейчас, в эту минуту подойти ко мне и сказать: «Дорогой мой», а я бы ей ответил: «Извините, леди, я вас не знаю». И отец мой для меня теперь не более чем миф. Так что, брат, нет у тебя ни мамки, ни папки, а если и были когда-то, сейчас ты бы их вряд ли узнал. Увы.

— Но тип, который спал в кресле, он точно похож на моего отца.

— Да это может быть кто угодно. Или вообще никто.

— А ребенок?

— По мне, они все на одно лицо. Все время хотят есть, ходить не могут, разговаривать не умеют, курить нельзя, пить тоже… Раньше такие малявки считались лучшим вариантом для подменыша — почти ничего не надо узнавать о нем, внешность изменил, скукожился до его размеров, и все. А что делать тем, кому потом с ним нянчиться еще сто лет? Слава небу, времена изменились, и теперь мы воруем только тех, кто повзрослее.

Я не хочу его воровать. Я просто хочу узнать, чей он, и еще мне интересно, что случилось с моим отцом и где моя мать.

Чтобы пережить холодное время, мы утащили из магазина Армии Спасения штук десять одеял и кучу детской одежды, но еды было мало, и мы держались в основном на отварах из коры и веток. Январь и февраль мы, как обычно, продремали, почти не двигаясь, сбившись в кучки, греясь теплом друг друга и ожидая солнца и возобновления жизни природы. Чевизори понемногу выздоравливала. Когда появился дикий лук и первые нарциссы, она с помощью Крапинки начала заново учиться ходить.

Несмотря на риск быть обнаруженными, мы обосновались недалеко от нашей старой поляны, на берегу реки в паре миль к северу. Когда ветер дул в нашу сторону, мы слышали голоса людей, которые поселились в новых домах.

Однажды, когда мы рыли очередную нору, мне вдруг стало особенно грустно. Смолах, почувствовав это, присел рядом и обнял меня за плечи. Солнце скрылось за горизонтом.

— Ni marasilteara bitear, — сказал он мне.

— Смолах, даже если я проживу еще тысячу лет, я и тогда не научусь понимать твою ирландскую тарабарщину. Говори по-английски.

— Ты все еще скорбишь по нашим ушедшим друзьям? Но, я уверен, где бы они ни были сейчас, им там гораздо лучше, чем с нами. Не нужно больше прятаться и бесконечно ждать… Или ты по другому поводу?

— Смолах, ты любил когда-нибудь?

— Слава небесам, всего один раз. И это была моя мать. Хотя я ее почти не помню. Осталось ощущение чего-то шерстяного и еще запах хозяйственного мыла. И огромная, мягкая грудь, на которой лежит моя голова… Впрочем, нет. Она была худая и костлявая, моя мать. Вроде бы… Помню, что у отца был ремень. И усы, закручивающиеся кверху на концах. А может, это у деда?.. Прошло столько времени, что я даже не знаю, где и когда это было.

— А вдруг мои родители уже умерли?

— Жизнь идет. Одни уходят, уступая дорогу другим. Неразумно привязываться к кому-то одному.

Разговоры Смолаха не прибавили мне бодрости духа, и спать я пошел совершенно расстроенный. Я пытался вспомнить мать и отца, и не мог. Прошлая жизнь казалась мне такой же ненастоящей, как и мое нынешнее имя. Но я не открыл Смолаху главной причины моего удрученного состояния. Наша дружба с Крапинкой почти сошла на нет. После смерти Раньо и Дзандзаро она замкнулась в себе и почти все время проводила помогая Чевизори. Их тренировки затягивались дотемна, и к вечеру они обе валились без сил на свои подстилки. Не то что на походы в библиотеку, даже на разговоры со мной у нее не оставалось времени. Спала она отдельно от всех и постоянно рисовала на земле какие-то ia-мысловатые узоры. Когда я спросил, что они означают, она посмотрела на меня как-то странно и ничего не сказала.

Как-то утром я обнаружил ее на западной окраине нашего лагеря, одетую в теплую одежду и крепкую обувь. Она сидела на краю скалы и смотрела вдаль, как будто мечтая о чем-то. Я подошел к ней сзади и положил руку на плечо. Она вздрогнула от моего прикосновения, а когда повернулась ко мне лицом, было видно, что она едва сдерживает слезы.

— Что случилось, Крапинка? Ты в порядке?

— Просто устала, — она улыбнулась и сжала мою руку в своей.