Евгений Будинас - Перловый суп

Женя! Женечка! Ты хороший человек и настоящий друг; и я всегда буду помнить, как на моем единственном в жизни концерте — бенефисе — перепутались фонограммы, возникла чудовищная накладка, я на несколько секунд растерялась... В зале было много друзей, но первым, кто бросился на сцену спасать ситуацию, был именно ты. А какие ты придумал и напечатал пригласительные билеты?! Не билеты, а произведение искусства!

Я часто вспоминаю Евгения, живущего с пользой, отвагой, азартом и восхищением. За день он успевал сделать столько, сколько другому не поспеть и за неделю. Я этому всегда училась у Жени — жить, получая удовольствие от всего: от работы, интересного собеседника, хорошего вина, любви... Своей жаждой жизни наш друг зажигал многих.

Кто же сегодня будет нас Будить?..

Анатолий Стреляный

Когда ему поставили диагноз, он позвонил мне.

— Ну, что? — спросил я. — Наконец, ты по-настоящему счастлив?

— Я знал, что ты это скажешь. Это правда. Счастлив. Теперь я напишу то, что действительно хочу.

— Про своих девок?

— Да. Про любовь,

Через сколько-то месяцев он прислал мне рукопись, потом приехал. Я сказал, что на переделку ему потребуется год. Ровно столько и прошло до появления книги. Нижеследующие строки рассчитаны на тех, кто ее прочитал, поэтому не буду заниматься пересказом — дело обычно не такое простое, как кажется.

Книга явно автобиографическая, хотя меньше, чем можно подумать.

В чем главная особенность Рыжюкаса, ускользающая от моралистов, но не от его подружек? Он берет девку в семнадцать лет и оставляет в двадцать три, но в течение этих лет живет ее жизнью так, как никто не жил до него и не будет жить после.

Есть люди, которым не нужно, чтобы кто-то жил их жизнью. Таким почти до самого конца был сам Рыжюкас. И есть люди, которым больше жизни нужно, чтобы кто-то жил их жизнью. Рыжюкас находит как раз таких. Его дар ( потребность и отчасти уклонение) — жить чужой жизнью, и не чьей-то вообще, а конкретно: жизнью юной женщины, особенно — самым интимным в ней, то есть, главным для нее.

Он не растлевает женщин, а если и растлевает, то — в некоем высшем смысле. Он им дает то, что им нужнее всего. Почти каждая женщина в главном остается одинока. Эта разновидность человеческого одиночества — самая горестная и обидная.

Одна из подруг его Последней Жены, разобравшись, что к чему, сказала: «В жизни каждой женщины должен быть свой Будинас».

Вот и ответ на вопрос, почему Будинасу, писателю, потребовался секс в качестве материала для лепки своего героя. На другом материале его потребность и способность жить жизнями других не могла бы проявиться так полно, наглядно и остро. И, между прочим, поэтично.

Под конец Рыжюкасу самому потребовалась особа, которая пожила бы его жизнью. Он ее не нашел, в этом его поражение. В том, что ему потребовалась такая, — его слабость, отсюда и крах.

Девкам не нужны слабые, девкам не нужен он, нуждающийся в них. Его девки — это девки не отдающие, а берущие, хотя вроде бы и поддающиеся его ваятельным усилиям.

Конечно, Будинас-писатель рисковал. Риск в том, что скабрезность материала может оттолкнуть часть читателей. Но другую партию читателей, в том числе испорченных, ищущих клубнички, именно это и привлечет. Они попадут в писательские сети. Не может быть, чтобы душа даже неразвитого читателя не откликнулась на боль и правду, что, собственно, всегда одно и то же.

Люди давно догадались, что не все так просто в животной природе человека, в скотской части его существования. Чистого, беспредельного скотства не существует. Во всяком случае, его намного меньше, чем кажется.

Будинас верит, что читатель не может не задуматься о том, например, почему юная распутница, трахнувшись в поезде со случайным старым козлом, затосковала и потянулась к этому старику, все бросила и поспешила к нему.

Она человек не только живой — она, между прочим, талантливый человек. Вот особенность героя Будинаса: его девки, как на подбор, талантливы, с искрой Божьей. Она художница, для нее это свято, сюда она никого не допускает. Вся ее жизнь — для этого уголка ее души, все — ради ее искусства. Вот почему она так жадно ловит все, что касается творчества. Это передано замечательно, это лучшее в книге. Жизнь — в том числе ее собственная — это только материал для ее искусства. «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда». Из сора ее приключений будут расти ее творения...

С жалостливым презрением к Брюсову, проклинавшему совокупление, Цветаева когда-то сказала: «Материнство все искупает». Под «все» имелась в виду «грязь» секса.

Вместо «материнство» можно поставить «искусство».

Борис Пастернак

Все байки самого Будинаса или про него, которые довелось почитать, так или иначе оказались «про баб» — будь то жены, или подруги, или жены друзей, или подруги жен... Мне представляется, что сегодня Будинасу уже можно расслабиться и не пытаться поддерживать интерес к себе непременно в этой жизненно важной области. Тем более, мне всегда казалось, что важнее для него была область другая — работа. Я знал случаи, когда ради интересного дела он легко жертвовал отношениями с противоположным полом. А примеры обратного мне неведомы. Может, конечно, я не все знаю...

Так что — о работе. Вернее, о тех нескольких случаях, которые мне почему-то или запомнились лучше других, или чаще вспоминаются. Понятно, что для этого нужно было вызвать сильные эмоции.

...В «Знамени юности» я работал в секретариате, а Будильник в отделе комсомольской жизни. Он готовил очерк о каком-то героическом (пишу без иронии) комсомольце-строителе из Новополоцка. Будинас несколько раз заходил ко мне в секретариат со странной просьбой: посмотри, сколько я написал, и скажи, какое место на полосе еще осталось. Я спросил: «Зачем тебе нужно, чтобы непременно была занята целая полоса? Очерк у нас обычно занимает пять-шесть колонок». Он совершенно серьезно ответил: «Меня не интересует, сколько очерк занимает обычно. Мой (он нажал на это слово) очерк обычным быть не может».

Когда «Полифакт» получил в пользование легендарные 169 гектаров земли «для организации приусадебного хозяйства», это было дремучее (в буквальном смысле — света не было) место, в которое весной, зимой и осенью можно было проползти на брюхе «Москвича» — это я о своем способе передвижения. Но я там и бывал редко, Будинас, увлеченный музейной идеей, торчал в Птичи ежедневно. Но у него была «Нива», ему было легче.

Разглядеть в Птичи какую-то пиаровскую перспективу было невозможно. Но будинасовский «инструктаж» я помню хорошо: «Неинтересных мест не бывает! Здесь до нас несколько веков жили люди, они как-то устраивали свою жизнь, с ними случались невероятные события, они воевали и строили, где-то тут стояла княжеская усадьба. Все это нужно раскопать и разнюхать».

Раскопали и разнюхали — спасибо профессору Федоруку. Нашли и прямое упоминание в «Слове о полку Игореве», и путь из варяг в греки, и «усадьбу муз» князей Ельских, и водный парк...

Однажды я пережидал у мостков, когда по ним пройдет очередная экскурсия к водопаду и криничке. Экскурсовод увлеченно излагала невероятную историю здешних прекрасных мест, а один из экскурсантов отстал, подошел ко мне и, приняв за своего, излил возмущение:

— Мужик, ты смотри — жемчужина земли белорусской оказалась в руках каких-то частников! Ну как такое можно терпеть!

А символом Дудуток стал ветряк, который Будинас с какими-то авантюрными приключениями приволок из Гомельской области. И про который с полным основанием можно сказать: «Вас тут не стояло». Ну не было никогда на Птичи ветряных мельниц! Я знаю многих скептиков, которые возражали против такого «искажения исторической правды». Но сегодня я слышу совершенно иные речи. Залезает экскурсант на самую верхотуру, обозревает дали и восхищенно произносит:

— Да, умели предки ставить! Умели место выбрать! Нынешним слабо...

3

Приехал из Москвы и узнал, что Будинас уволил с работы замечательного фотографа, который очень много делал для налаживания производства ценных и защищенных бумаг — тогдашнего нашего «кормящего промысла». И уволил за то, что тот приехал на работу на недавно купленном «Мерседесе». Будинас осмотрел машину, узнал, почем она обошлась, видимо, поделил в уме эту сумму на зарплату фотографа и немедленно издал приказ.

Я заскочил к нему в кабинет и заорал:

— Что ты наделал! Это же наш самый ценный работник! Как ты можешь вредить собственному предприятию! Ты же директор!

А Будинас важно ответил:

— Я не директор — я хозяин.

Виктор Станкевич

Очередной день рождения Будинаса, 18 февраля какого-то года, с размахом отмечали в Дудутках. Народу собралось много. Бражничали в музее.