Франсин Проуз - Голубой ангел

Некоторое время они молча жуют.

– Как роман продвигается? – спрашивает Лен.

Свенсону хочется думать, что от еды настроение Лена улучшилось. Или Лен себя вышколил, научился изображать улучшение настроения под влиянием пищи – приток энергии, что позволяет обратиться к делу, ради которого и встретились?

– Очень медленно, – говорит Свенсон. – Вообще-то… честно говоря… я, собственно, приехал не для того, чтобы говорить о своем романе.

– Ну и не будем! Давай просто поболтаем. Выпьем, поедим.

– Нет! – восклицает Свенсон столь громко, что Лен вздрагивает. – У меня есть к тебе дело! Я привез одну рукопись, хочу, чтобы ты почитал. Это одна из моих студенток написала.

– Студенческий опус? – говорит Лен. – Господи помилуй!

– Вовсе не студенческий опус. Хороший роман. Очень хороший.

– Не сомневаюсь, – говорит Лен.

Он отрезает очередной кусок бифштекса, жует его, и тут появляется официант с заказанной полбутылкой. Лен делает глоток, перекатывает вино во рту, смотрит нарочито рассеянно на официанта. Свенсон при­крывает свой бокал рукой.

– Мне, пожалуй, достаточно.

– До того хорошо – грех не попробовать, – говорит Лен.

– Ну разве что чуть-чуть, – соглашается Свенсон. Лен задумчиво смакует вино.

– Я рад, что нам удалось встретиться, – говорит он. – Дома я бы спятил. А уходить я имею право только на работу. Не дай бог решу прогуляться или в кино сходить…

Если сейчас Свенсон не продолжит разговор о романе Анджелы, вернуться к нему уже не удастся.

– Роман, который пишет эта студентка… Даже не расскажешь, насколько он хорош. Сказать, что это роман про старшеклассницу, у которой любовь с учителем, значит не сказать…

– Понятно! – прерывает его Лен. – Так вот почему у тебя на уме издевательства над детьми!

– Да нет! Поверь мне: там все иначе. Девочка сама мечтает, чтобы это произошло. Она его соблазняет. Так редко пишут. Все больше про мужиков-извращенцев, но здесь девочка сама… Можешь себе представить «Лолиту», переписанную с точки зрения самой Лолиты?

– Серьезная заявочка, – говорит Лен.

– Ну, возможно, я утрирую. Но, понимаешь…

– А какова она из себя? – перебивает его Лен.

– Героиня?

– Ну тебя! Писательница.

– Эксцентричная. Одевается как панк. Пирсинг и все такое.

– Ты этих эксцентричных берегись, – говорит Лен. – Я про писа­тельниц. Они убийцы. Да я тебе с легкостью назову десяток, с виду – во­обще домохозяйки, вместо мозгов студень, а сядут за компьютер – толь­ко держись! Яйца береги. Я сказал «компьютер»? Да нет же, пишущая машинка. А добрая половина этих дамочек еще убедит тебя, что элект­рическая машинка выше их понимания, поэтому перья свои они макают в чернильницы с ядом.

Свенсон бы с удовольствием наслаждался этим моментом мужской солидарности, объединения против всех этих знаменитых писатель­ниц. Но он сюда примчался из-за романа Анджелы, бросил дочку ради девчонки, которая завтра о нем и не вспомнит.

– Да не в том дело, что она эксцентричная, – говорит он. – Все здорово запутано. Вполне возможно, она патологическая лгунья. Врет не­ понятно зачем. Может рассказывать про родного отца, что он ей отчим, или притворяться, будто с детства страдает эпилепсией. Я и сам не знаю, где там правда, где ложь. Зачем девчонке все это выдумывать?

– Она из Калифорнии? – спрашивает Лен.

– Нет. Из Нью-Джерси, – говорит Свенсон.

– Твоя жена тоже из Нью-Джерси?

– Из Бруклина.

– Ты с ней трахаешься?

– С женой? – осторожно уточняет Свенсон.

– Ха-ха-ха. Очень смешно, – говорит Лен. –Я про девицу. Студентку. Писательницу.

– Нет, конечно!

– Печально это слышать, – говорит Лен, которому на самом деле совершенно неинтересно слушать про то, что Свенсон политкорректен и в сексуальных домогательствах не уличен. Он бы больше уважал Свенсона, если бы тот трахался со всеми своими студентками.

– Но ведь хочется? – спрашивает Лен.

Свенсон допивает вино.

– Лен, – говорит он устало, – здесь дело не в сексе. У девочки талант. Можешь мне поверить.

– Верю-верю. Наверняка она просто замечательная. Только скажу тебе честно и откровенно: у меня нет времени читать юношеские тексты про девчонку, втюрившуюся в учителя.

– Ну пожалуйста! – говорит Свенсон. – Хотя бы первые несколько страниц…

Он умоляет Лена. Что ж, все ясно. Того, чего он так хочет, не про­изойдет. Свенсон берет с соседнего стула оранжевый конверт, протяги­вает Лену, тот отводит его руку, словно это пластиковая карточка, кото­рой Свенсон предлагает заплатить за ланч. Свенсон кладет конверт обратно.

– Тед! – говорит Лен. – Доставь себе удовольствие. Отвези рукопись назад и скажи девчонке, что покажешь мне ее, если она согласится с тобой трахнуться. А потом… потом можешь рассказать, как я тебе объяснил, что первых романов не читаю. Еще вина?

– С удовольствием, – говорит Свенсон.

Лен разливает вино. Свенсон осушает бокал в три глотка.

– А что с твоей книгой? – спрашивает Лен. – Давай начистоту. Если роман не идет… Знаешь, я думал о твоих работах. Много думал.

– Да? – спрашивает Свенсон. – Правда?

– Ты не пробовал взяться за мемуары? – говорит Лен. – Не мне тебе говорить, что сейчас лучше всего продается то, от чего исходит терпкий аромат правды, то, у чего есть привкус подлинности. Большая часть людей, которые про это пишут, близко ничего такого не испытывали. Может, у кого мамаша пару раз напилась, вздула сыночка, и всё. А ты, друг мой, по телевизору наблюдал за тем, как твой отец себя сжег. Писатели, чьи детские впечатления в десять раз беднее твоих, сумели превратить их в золотую жилу.

– Я уже написал об этом роман, – говорит Свенсон. И не просто роман, думает он. Это любимая книга Анджелы. Что он скажет Анджеле? Что она о нем подумает, если он предаст все то, во что они верят, и быстренько наваляет убогие воспоминания? А как быть со всеми остальны­ми анджелами, его идеальными читателями, страдающими, как она ког­да-то, ибо никто и никогда прежде не переживал подобного тому, что выпало на их долю? – Ты забыл, что сам его и напечатал?

– Пусть это тебя не останавливает. Это разные вещи. Тед, раскрой глаза! Романы читателя так не заводят. Знаешь, сколько людей их читает? Десять тысяч на каждую книгу – максимум. Восемь-девять тысяч – и мы ликуем, пьем шампанское. А из десяти – скажем, из пяти – тысяч человек, которые прочитали твой роман, две тысячи наверняка уже умерли, а остальные три напрочь про него забыли.

Свенсон отодвигает нож и вилку на край тарелки. О еде и речи быть не может. Он даже глотает с трудом. Еще один кусок бифштекса его при­кончит.

Лен смотрит на Свенсона в упор.

– Я это говорю не потому, что я издатель. Я это как друг говорю.

– Ценю твою откровенность, – кивает Свенсон.

– Можешь сейчас мне ничего не отвечать, – говорит Лен. – Но по­ думай об этом. Слушай, я тебя нынешнего почти не знаю. Мы мало общались. Но очень было бы здорово, если бы ты вспомнил нечто, случившееся после смерти отца, что так тебя и не отпустило, долги, по которым ты продолжал платить…

– Какого рода нечто? – спрашивает Свенсон.

– Дурные поступки. Пьянство, наркотики, азартные игры, семейные скандалы. Сексуальные извращения. Вот это бы пошло! Может, ты что-то присочинишь. Эти так называемые воспоминания вовсе не обязательно… Короче, все, что можно вывести из твоего трудного детства. Естественно, то, что ты сумел преодолеть.

Как бы поступил Хемингуэй? Плеснул бы в Лена вином. Бокал Свен­сона пуст. Да и не в его стиле такие поступки.

Он длит паузу. Затем, откинувшись на спинку стула, спрашивает:

– А лекарства как, Лен, помогают? Дэнни стало получше?

В зале вылета аэропорта Ла-Гуардиа Свенсон открывает портфель, соби­рается достать «Мою собаку Тюльпан» и вдруг понимает: чего-то не хва­тает. У него стучит в висках, он судорожно перебирает все бумаги. Иско­са бросает взгляд на пожилую чету, которой наблюдать за ним гораздо интереснее, чем листать журналы, и возобновляет свои бесплодные по­иски. Он потерял рукопись Анджелы. Ее нигде нет. Наверное, оставил на стуле в ресторане.

До вылета еще двадцать минут – можно успеть найти телефон, уз­нать через справочную номер ресторана, попросить их переслать кон­верт ему домой. Надо будет только следить за почтой, чтобы конверт из Нью-Йорка не попался Шерри.

Телефон звонит и звонит. Свенсон представляет себе пустой зал ре­сторана, залитый золотистым предзакатным светом. Наконец мужской голос говорит «Алло!», Свенсон торопливо начинает излагать свою про­блему, но оказывается, что это всего лишь пауза на автоответчике, кото­рый неторопливым басом принимается рассказывать ему о местонахож­дении и часах работы ресторана, о том, где разрешено курить. Свенсон все это знает, нет, спасибо, он не хочет нажать «один», чтобы его соединили со службой предварительных заказов. Он готов целый день слу­шать автоответчик, пока не дозвонится до тех, кто может ему помочь.