Бернар Клавель - Сердца живых

Перед самой зарей Жюльен забылся. Вслед за рассветом пришел ясный день, в воздухе приятно запахло весной. Каранто заявил, что он в силах идти, и они решили осторожно спуститься по склону, забирая все больше влево с тем, чтобы уйти подальше от деревушки, где они стащили мясо. Франсис нес только свой ранец и винтовку, на которую то и дело опирался. Жюльен завернул остаток бараньей туши в брезент и пристроил его на спине поверх ранца. Этот груз, увеличенный весом вещевых мешков и винтовки, больно впивался ему в плечи. Солдаты шли медленно и часто останавливались. Каранто говорил шепотом, старался не делать резких движений, и при взгляде на него Жюльен понял, что товарищ боится, как бы вновь не началось кровотечение. Заросшее щетиной лицо Франсиса было мертвенно-бледным.

Часов в десять утра они подошли к небольшому ручью. Солнце припекало довольно сильно, солдаты решили помыться и сбрить бороды. Впервые с того дня, когда они ушли из хижины дровосека, им представилась такая возможность. Поглядевшись в маленькое зеркальце, Каранто увидел, как он бледен.

— Чепуха, — успокоил его Жюльен. — Это все усталость, и потом ты здорово оброс.

— Но ты-то ведь не такой бледный.

— Такой же. Просто зеркало искажает.

Каранто ничего не сказал, но в глазах у него затаилась тревога. Они немного поели и перед тем, как тронуться в путь, развернули дорожную карту. На ней не были указаны лесные тропы, но солдаты решили, что они находятся неподалеку от дороги, ведущей из Каркассонна в Мазаме. Франсис все еще не утратил веру в свою способность хорошо ориентироваться на местности, а положение солнца в небе, казалось, подтверждало его слова. Они шли еще добрый час, пока не достигли узкой и очень каменистой дороги, которая отлого спускалась в небольшую долину, где виднелись красные крыши.

— Спасены! — вырвалось у Жюльена.

Друзья зашагали быстрее. Подойдя к повороту, они увидели человека, который шел, ведя велосипед. Заметив их, он остановился.

— Эй, послушайте! — крикнул Жюльен, подняв руку.

Незнакомец резким движением поднял велосипед, повернул его, вскочил в седло, помчался вниз по склону и исчез.

— Вот сволочь!

Солдаты переглянулись. Каранто без сил опустился на обочину дороги и забормотал:

— Мы пропали. Пропали.

— В чем дело? Он на нас донесет? Ну и что? Хуже, чем сейчас, быть не может… Даже в тюрьме они станут тебя лечить.

Франсис выпрямился, словно от удара электрического тока. Это было его первое резкое движение за весь день. На глазах у него выступили слезы, но взгляд засверкал мрачным огнем. Он быстро заговорил:

— Нет! Нет! Слышишь? Для меня лучше околеть, чем попасть в лапы к немцам. Слушай внимательно, Дюбуа. Один раз мы по моей вине заблудились, но тогда шел дождь. Вообще же я отлично ориентируюсь. Даже ночью выбираю верное направление. Хорошая погода установилась теперь надолго. Я чувствую себя совсем здоровым, ты был прав, это случайное недомогание. Мы либо найдем людей, которых ищем, либо вернемся к дровосеку.

Заметив, что Жюльен собирается что-то сказать, Каранто остановил его повелительным жестом.

— Не бойся, — сказал он. — Я поведу тебя напрямик. Взгляни на карту, видишь, ширина этого кряжа не больше десяти километров…

Он остановился. Снизу послышался треск мотоцикла.

— Должно быть, фрицы. Пошли скорей!

Солдаты кинулись в лес и стали карабкаться в гору.

Жюльен сгибался под тяжестью поклажи, и Каранто взял у него свой вещевой мешок, сказав:

— У нас выбора нет. Будем пробираться прямо к лачуге старика, не останавливаясь даже ночью. Брось к чертям этот брезент, он слишком тяжелый. — Франсис посмотрел на свою заржавленную, покрытую засохшей грязью винтовку, швырнул ее в заросли и крикнул: — И эта дрянь нам тоже ни к чему!

Жюльен немного поколебался, потом тоже бросил винтовку. Они торопливо отрезали несколько ломтей мяса, а остаток бараньей туши кинули возле брезента. Шум мотоцикла позади них смолк, но им казалось, что они слышат какие-то голоса.

— Времени терять нельзя.

Жюльен шел впереди, но часто останавливался, чтобы помочь Каранто, который с трудом дышал. Страх придавал им силы. Жюльен был уверен, что велосипедист поднял тревогу и теперь за ними гонятся немцы. Сейчас он оказался в том же положении, в каком был Вуазен на берегу реки Лу. Еще минута — и вокруг засвистят пули. Стиснув зубы, он карабкался вверх, слыша позади прерывистое дыхание товарища. И вдруг Каранто закашлялся. Жюльен замер на месте. Обернулся и увидел, что Франсис стоит на коленях, перегнувшись вперед и вцепившись обеими руками в какой-то корень; спина у него сотрясалась от надсадного кашля.

— Господи, Франсис!

По подбородку Каранто стекала струйка крови. Он судорожно икал, и при этом изо рта у него бил красный фонтан. Жюльен подхватил товарища, поднял и прислонил к дереву. Приступ немного утих. Но Каранто задыхался.

— Беги, — прохрипел он, — беги… Мне крышка.

— Не валяй дурака.

Снизу опять донеслись крики.

— Фрицы, — прошептал Каранто.

Жюльен отстегнул оба ранца — свой и товарища, присел на корточки и сказал:

— Протяни руки.

— Ты с ума сошел.

— Давай руки, я кому говорю!

Он выкрикнул эти слова. И ощутил пылающие ладони Каранто. Взвалил товарища на спину и выпрямился. Теперь Жюльен больше не шел в гору, он двинулся в обход, решив, что преследователи будут продолжать подъем. Франсис больше не: кашлял, но Жюльен ощущал на своем виске его жаркое дыхание, с хрипом вырывавшееся из груди. Жюльен то бежал, то шел шагом, спотыкаясь, задевая пни и скользя на корнях; он шел наугад, не разбирая дороги, и только чувствовал, как в висках у него что-то оглушительно стучит.

Он шел вперед до тех пор, пока не услышал вопль Каранто:

— Стой!

Это был не вопль, а скорее хриплый стон. И тотчас же Жюльен почувствовал, что на его плечо и шею потоком хлынула кровь. Он опустил Каранто и прислонил его к дереву. Но тот уже не мог стоять, и Жюльену пришлось положить его прямо на землю.

— Боже мой, Франсис…

Больше он ничего не в силах был выговорить. Глаза у Каранто закатились, лицо позеленело и было перепачкано кровью, он хрипел, в уголках рта выступали и лопались розовые пузырьки. Жюльен несколько раз вытирал кровь с его губ. Казалось, Каранто хочет что-то сказать, но ему не хватает воздуха. На глазах Жюльена выступили слезы ярости, они жгли его веки.

— Господи, Каранто! Франсис, ты не умрешь!

Жюльен поднял голову и прислушался.

Тишина. Только глухо шумел лес. Жюльен посмотрел вверх. Солнце еще освещало вершины деревьев, и они слегка раскачивались в прозрачном голубом небе, по которому плыли крохотные белые облака.

Каранто ухватился обеими руками за рукав товарища. Его бил озноб. Жюльен ласково успокаивал друга. Из полуоткрытого рта умирающего по-прежнему сочилась кровь, и Жюльену пришлось повернуть его голову набок.

— Франсис… Дружище, Франсис…

Каранто судорожно икнул и прошептал:

— Жоржетта… Жоржетта…

Во рту у него громко забулькало, а тело дернулось, словно под действием электрического тока. Жюльен почувствовал, что голова Каранто, которую он поддерживал руками, стала костенеть.

— Франсис! Франсис!

Все еще стоя на коленях, Жюльен принялся трясти товарища, словно надеясь вернуть его к жизни, но пальцы Каранто бессильно разжались, выпустив рукав Жюльена. Левая рука покойника упала на грудь, правая соскользнула на землю и будто указывала на долину, куда они собирались спуститься. Безотчетным движением Жюльен прикрыл секи Каранто и застыл над его телом, все еще шепча:

— Франсис… Франсис…

Ветер задул сильнее. Скрипнуло дерево. Жюльен стремительно поднялся. Его охватил страх. Сердце сжалось, судорога свела живот. Он бросил прощальный взгляд на Каранто и прислушался; ему показалось, что крики теперь неслись слева, и он кинулся прямо в гущу деревьев, ушибая руки и обдирая их в кровь; не помня себя, он устремился направо.

Позади него была смерть, он ощущал ее дыхание и убегал от нее; от страха живот его по-прежнему сводила судорога, а глаза ничего не различали от слез.

Часть пятая

54

Тюремная камера была небольшая — длиной в три и шириной в два метра, с таким низким потолком, что до него можно было дотянуться рукой. Маленькое слуховое оконце помещалось под самым потолком, разбитое стекло пропускало лишь немного света и тонкую струю воздуха. Дверь камеры выходила во двор казармы, и, прильнув к щели, Жюльен мог видеть его. Два раза в день дневальный приносил ему кусок хлеба и миску похлебки из мяса и овощей. Почти каждый вечер кто-то просовывал в разбитое стекло кусок сыра или полплитки шоколада. В первый раз Жюльен крикнул «Спасибо!», но за дверью только проворчали: «Молчи уж». Он припал к щелке, надеясь разглядеть неизвестного благожелателя, но тот уже скрылся за поворотом коридора.