Люциус Шепард - Новый американский молитвенник

Теперь я вижу, что значительная часть моей жизни была одним сплошным выплеском гнева, и все же я никогда не думал о себе как о человеке гневливом. Наверное, мне просто удавалось скрывать это, по крайней мере от себя самого, но теперь мне ясно, что те десять лет, которые я провел в тюрьме, и последовавший за ними отрезок времени, когда я прославился и разбогател, представляли собой единый акт насилия, повторявший движение моей руки, когда та обрушила бутылку на голову Марио Киршнеру, — фактически все эти годы были не чем иным, как замедленным повтором того удара, и все, что я делал тогда, я делал с той же бесцеремонностью, с той же кажущейся бесхитростностью и тем же нахальным отрицанием всякого права или принципа, отличных от моих собственных. Я пришел к убеждению, что все чувства, которые владели мной в те годы, — честолюбие, отчаяние, надежда, жалость к самому себе, похоть, страх — были заложены в том устремленном к неизбежному финалу замахе мышц и костей и что если бы я мог заново пережить тот момент, когда убивал Киршнера, если бы мог прочувствовать его наносекунду за наносекундой, то узнал бы, что в тот миг я испытал одну за другой все эти эмоции и даже больше. По-моему, на мгновение я даже полюбил Киршнера, полюбил за то, что он идеально подходил на роль жертвы, будучи безразличен мне настолько, что я мог убить его не моргнув глазом. Я часто задумывался над тем, что же тогда такое — моя любовь к Терезе, но всякий раз приходил к мысли, что не могу себе позволить, в духовном смысле, вдаваться в такие детали. Так же как никогда не вдаюсь в детали происхождения присущего мне гнева. С меня довольно знать, что это пережиток детства или характерный цвет, который обрела моя душа в процессе бесконечного перерождения. Более полное понимание никого не сделало бы счастливее. Хватит с меня понимания того, что я, как большинство мне подобных, оказался бесталанным убийцей, что коротает свои дни в попытках спрятаться от самого себя и нередко добивается желаемого, убеждая себя в том, что добрые дела или самопознание отныне есть цель его жизни.

Со временем я направил энергию гнева, который испытал, увидев руины сувенирной лавки, на оправдание еще одного упражнения в убийстве, но в первый момент моя реакция была совершенно спонтанной, не продиктованной никакими меркантильными соображениями. Квартира почти не пострадала, разве только от дыма, зато магазин был разворочен полностью, в проходах между прилавками стояла черная вода, в которой плавал всякий мусор, стены и потолок обуглились, над ними виднелись стропила. Было что-то непристойное в том, как мы при свете ярких телевизионных прожекторов смотрели с улицы внутрь магазина, как будто заглядывали в отвратительную рану. Несколько внутренних витрин уцелели, хотя стекла в них разлетелись вдребезги, а их содержимое уже не стоило спасать. На удержавшихся полках стояли оплавившиеся статуэтки, лежали какие-то комки, бывшие раньше серьгами и цепочками для ключей, обуглившиеся образцы минералов, покоробленные номерные автознаки с шутливыми надписями, какие-то неопознаваемые куски пластмассы — экспонаты музея катастроф. Подставки для открыток превратились в покореженные проволочные деревья. Мы с Терезой молча ходили между рядов, поддевая ногами то один обломок, то другой, вдыхая запахи дыма и какой-то химии, в то время как полицейские сдерживали натиск журналистов, любопытствующих, вардлинитов и христиан. До нас долетали голоса репортеров, передававших третий или четвертый репортаж за день, перепалки между фанатами Трита и моими, повелительные окрики полицейских. И все же внутри магазина стояла тишина. Звонкие «плип-плоп» капавшей с потолка и полок воды раздавались громче, чем любой звук снаружи. Тереза была в таком шоке, что просто не могла говорить о будущем, но моя привязанность к магазину была слабее, и я уже задумывался о том, как эта катастрофа может изменить нашу жизнь.

Мы поболтались там минут пятнадцать или около того, когда в дверной косяк постучали и внутрь вошел какой-то вардлинит. Это был худощавый мужчина лет пятидесяти, седые волосы и усы аккуратно подстрижены, на носу очки в проволочной оправе, загорелое лицо чем-то напоминало лица провинциальных телеведущих — привлекательное, но не настолько, чтобы претендовать на общенациональный канал. В целом он производил впечатление человека властного, но суетливого, а в черной, похожей на форменную, одежде напоминал то ли нациста-офтальмолога, то ли директора младшей школы, любящего на досуге вынести решение по ведовскому процессу. В руке он держал ноутбук в черном кожаном саквояже с тиснеными серебряными инициалами ГБ. Четко и отрывисто произнося каждое слово, что показалось мне наигранным, он представился как Гален Брауэр, президент лос-анджелесского филиала организации вардлинитов. Я попросил его выйти вон.

— Ваша реакция как нельзя более наглядно демонстрирует, почему сюда бросили бомбу, — сказал Брауэр. — Вы отвергли нас. Отказались воспользоваться нами как источником силы. А ведь мы могли вас защитить.

— Как вы прошли мимо копов?

— У вас повсюду друзья, мистер Стюарт. Хотя и не все носят черные мундиры.

Скрытое самодовольство вкупе с намеком на то, что он обладает некой внутренней информацией, в которую я не посвящен, и пользуется тайным влиянием в полицейских кругах Першинга, меня взбесило, но я тут же вообразил себе нелегальные ячейки вардлинитов, террористов нового стиля, и запрограммированных на новый культ полицейских, у каждого в кармане «Молитвенник», — короче, целую армию заговорщиков, вставших на мою защиту.

— Попросту говоря, сунули Барни Файфу полсотни? — спросил я. — Или вы спите с кем-нибудь из помощников шерифа?

Брауэр шагнул в проход, где стоял я.

— На вашей стороне целая армия, а вы отказываетесь начинать боевые действия. Пора это менять.

Из соседнего прохода донесся голос Терезы:

— Нельзя ли подождать с этим немного?

— Мы и так долго ждали, мэм, и вот к чему это привело, — ответил Брауэр, обводя пожарище широким ораторским жестом. — Принимая во внимание результат, считаете ли вы дальнейшее ожидание оправданным?

Местоимениями «мы» и «наш» он пользовался с ловкостью хорошего коммивояжера, и от него не веяло фанатизмом, как от обычного вардлинита. Его безупречная выдержка наводила на мысль о бывшем заключенном, и я сразу заподозрил, что именно так оно и есть. А еще в нем была та своеобразная почтительность, которую большинство сочли бы чистой воды притворством, но я-то сразу распознал в ней обычную манеру мошенника — прикинуться вареной свеклой, потихоньку оценивая вас. Его появление разожгло во мне профессиональный интерес. Мне захотелось посмотреть, как он работает.

— Трит никогда не стал бы для вас проблемой, если бы вы сами ему не позволили, — обратился Брауэр ко мне. — А если вы и дальше будете сражаться с ним в одиночку, то наживете беды и похуже.

— А вы нам, разумеется, можете помочь, — сказала Тереза.

— У меня есть несколько предложений, которые вы, быть может, не откажетесь рассмотреть.

— Думаете, я не вижу, к чему вы клоните? — спросил я.

— Надеюсь, что нет. Потому что я пытаюсь убедить вас обратить наконец внимание на происходящее вокруг. Вы добились такого успеха, что неизбежно начинаете привлекать рыбу позубастей, чем Трит.

— О присутствующих мы не говорим, разумеется.

Брауэр улыбнулся, как будто признавая, что пропустил удар.

— Вам пора самому переходить в нападение, а не просто отвечать на угрозы других. Вот что я хочу вам сказать.

— Все это мне знакомо, — сказал я. — Сначала вы предлагаете себя в качестве советника, консультанта… или еще кого-нибудь в том же духе. Если я соглашаюсь, вы оказываетесь рядом со мной. Узнаете все мои слабости, учитываете каждую мою ошибку. Если я отказываюсь, то вы делаете все, чтобы подорвать мой авторитет у вардлинитов. Пытаетесь выдать меня за незначительную фигуру. Короче, не мытьем, так катаньем втираетесь в команду. Неприкрытое давление, одним словом.

— Когда бизнес становится успешным настолько, что от него начинают зависеть люди, множество людей, а глава компании оказывается не в состоянии защитить их интересы, они имеют полное право взять дело в собственные руки.

— Вы уже сейчас зубы показываете, — сказала Тереза. — Угрожаете нам.

— Говорите что хотите, а я просто констатирую факт. Имя «Вардлин Стюарт» давно уже превратилось в торговую марку. На вас работают агенты, специалисты по рекламе, адвокаты, да мало ли кто еще. Все они пекутся о ваших деньгах. Но с этим… — и он указал на обожженный потолок, — с этим им не справиться. Можете судиться с Тритом сколько хотите. Ему плевать на все ваши иски.

Тереза вышла из соседнего прохода и встала плечом к плечу со мной:

— Не понимаю, что еще, по-вашему, он может нам сделать.