Новый Мир Новый Мир - Новый Мир ( № 6 2007)

К суке прижаться, выдавить ноту ля.

Спой мне, собака, мелодию тишины.

Кому, как тебе, не знать ее,

Не чуять ее.

Наши глаза одним и тем же полны.

Только проснись, мы вместе ее споем.

Письма к сыну графа Ч

Костенко Константин Станиславович родился в 1966 году. Драматург, прозаик, лауреат драматургических конкурсов “Евразия” (2003, 2004, 2005), “Действующие лица” (2006). Пьесы поставлены в России, Европе. Публиковался в журналах “Урал”, “Современная драматургия”, “Библиотека Вавилона”, в российских и зарубежных сборниках драматургии. Живет в Москве. В “Новом мире” печатается впервые.

На сцене мужчина в длинном завитом парике, в чулках, бриджах и туфлях с пряжками (хотя все это, конечно, не суть важно). Хорошо бы на нем была также футболка с Богородицей и Младенцем на руках.

Мужчина во время спектакля пишет гусиным пером на листах бумаги, сам же озвучивает то, что пишет, вслух размышляет о том, что он еще будет писать, или просто размышляет, комкает записи, рвет, берет свежие листы, снова пишет. Он пишет, возможно, не только на бумаге, но и на стенах, на полу, на себе. Вполне возможно, что он пишет не только чернилами, но и собственной кровью. Вполне возможно также, что он занимается еще какими-то делами, совершает другие действия — например: в темноте под лучом прожектора протягивает руку в духе фресок Микеланджело; носит на руках куклу-сына, закутанную в пеленки; запускает воздушного змея, сооруженного из старых писем; строит “домик” из стульев и одеяла и сам же в нем прячется; рассматривает проявляющиеся на потолке звезды; тщательно изучает в зеркале свое стареющее лицо и т. д. и т. п. Здесь же могут присутствовать другие театральные спецэффекты: например, в какой-то момент может пойти снег (это как бы намек на течение времени, на вечность); в процессе спектакля граф может поседеть; может произойти что-нибудь еще.

Предпочтительное музыкальное сопровождение к спектаклю — музыка Баха, Генделя, Пёрселла. Также иногда могут вкрапляться фрагменты музыки к французскому кинофильму “Игрушка” (с П. Ришаром).

ПИСЬМО ПЕРВОЕ

Мой милый мальчик,

спасибо тебе за то, что беспокоишься о моем здоровье. Я бы уже давно дал о себе знать, но здесь, на водах, не очень-то хочется писать письма. Мне лучше с тех пор, как я здесь, и поэтому я остаюсь еще на месяц.

В своих письмах ты спрашиваешь, почему я выбрал профессию литератора, какой интерес двигал мной, когда я вступал на это поприще. Не знаю, смогу тебе ответить что-нибудь вразумительное или нет, но, во всяком случае, попытаюсь.

Сразу хочу предупредить: несмотря на то что сам я выбрал профессию литератора, я ни в коем случае не рекомендовал бы этого тебе. С моей стороны это было бы так же неосмотрительно и в некотором смысле даже подло, как если бы я был сапером, которому оторвало руки и ноги, и советовал бы тебе, моему сыну, пойти по моим стопам. По своей экстремальности и риску профессия писателя чем-то сродни профессии космонавта или микробиолога, который исследует заразные болезни. Но по своей материальной отдаче… Только, пожалуйста, не подумай, что последнее — то есть материальный аспект — включает в себя всю экстремальность писательского труда. Более развернуто на эту тему мы поговорим как-нибудь в другой раз, а пока попытаюсь объяснить, что подтолкнуло меня к тому, что некоторые могут счесть за глупость, — то есть что склонило меня к тому, чтобы стать литератором.

Возможно, ты замечал, что есть два типа людей: люди, которые “на своем месте”, и люди, которые “не на своем месте”. Первые чувствуют себя хорошо и уверенно буквально всюду: они будут самозабвенно подсчитывать доходы предприятия, сидя в мягком бухгалтерском кресле, они будут руководить каким-нибудь заштатным отделом, будут возглавлять совершенно никудышный и пустой орган печати, они, наконец, будут просто день и ночь продырявливать степлером кипы бумаг, и всюду, где бы они ни оказались, они будут чувствовать себя спокойно и невозмутимо. Они как русские матрешки: их без особого труда можно пересаживать из одного чрева в другое, лишь бы они подходили по габаритам. Единственное, что ими движет, — это “непыльность” их должностей и все тот же пресловутый материальный аспект.

А теперь поговорим о следующем типе людей — о тех, кто “не на своем месте”. Скажу сразу, что речь в данном случае пойдет обо мне, твоем почтенном отце. Ты, может быть, помнишь, что в пору моей молодости я подвизался на почве репортерского труда? Бегать по Лондону в поисках информации, обзванивать морги и полицейские участки — все это первое время казалось мне интересным и, самое главное, жизненно важным. Но с течением времени до меня стало доходить: то, что от меня требовали — объективности и сухости моих репортажей, — воздвигает надо мной непроницаемый потолок, в который я упираюсь головой всякий раз, когда мне хочется выйти за рамки, преодолеть эти уже до крайности поднадоевшие “объективность и сухость”. В конце концов, я, как человек мыслящий, не привыкший довольствоваться сложившимся мнением, — я видел за событиями, которые проходили передо мной и объективом моей камеры, нечто большее — целую сеть причин и следствий, иногда это даже прорывалось куда-то в трансцендентность, но — скажи, пожалуйста! — кто станет распространяться обо всем этом в газете? Меня бы тут же сочли сумасшедшим!.. И тогда я увидел, что газета — это что-то вроде кладбища, на котором погребены и замурованы живые человеческие мысли. Погребены именно живьем, в процессе летаргического сна.

И вот теперь, когда я все это тебе рассказал, подумай, как мог я пройти мимо литературы — с ее обширными, как сама жизнь, просторами, на которых я мог свободно размещать все, что год за годом открывалось мне в окружающем меня мире и во мне самом?

Только, пожалуйста, прошу тебя, не думай, что я с презрением отношусь к людям других профессий. Уверяю тебя, что я первым склоню голову перед честным, старательным журналистом, делающим то, что он должен делать, перед бухгалтером и обыкновенным матросом, которые искренне любят свою работу. Единственные, с кем мне не по пути, — это всякие мелкие ничтожества и интриганы, которые, компенсируя собственную убогость, устраивают на предприятиях, где они числятся, маленький ад для всех остальных.

Ну вот, кажется, и все. Теперь очередь за тобой: буду ждать письма, в котором, возможно, ты выскажешь ряд несогласий с тем, что я здесь написал. С удовольствием выслушаю твою точку зрения. Ведь моя цель как воспитателя сделать из тебя не тупое звукозаписывающее устройство. Мне хотелось бы пробудить в тебе человека, который никогда не теряет собственной линии рассуждения, но в то же время умеет прислушиваться к мнению других (если это, конечно, “мнение”, а не пустой набор звуков).

Да, кстати, передай от меня поклон мистеру Харту и поблагодари его за письмо, в котором он напоминает, что тебе снова придется взяться за латинскую и греческую грамматику. Надеюсь, к моему возвращению ты их основательно выучишь. Но даже если это тебе не удастся, знай, что я все равно похвалю тебя за прилежание и память.

Прощай.

ПИСЬМО ВТОРОЕ

Мой милый мальчик,

мистер Харт сообщает мне, что ты сейчас занят историей Рима. Надеюсь, ты уделяешь этому предмету достаточно внимания и сил. Польза истории заключается главным образом в примерах добродетели и порока людей, которые жили до нас. История показывает нам, как во все времена чтили и уважали людей великих и добродетельных при жизни, а также какой славой их увенчало потомство, увековечив их имена и донеся память о них до наших дней.

Теперь немного о неприятном. Ты пишешь мне, что старый мобильный телефон, который я тебе отдал, не только смущает, но даже, пользуясь твоим же выражением, “позорит” тебя. Сын, что я слышу? Ты ставишь мне в упрек то, что у всех мальчиков и девочек в вашем классе телефоны в основном новых моделей, более усовершенствованные, а я, по-твоему, держу тебя в черном теле: скуплюсь на другой телефон. Скажу откровенно: на данный момент я располагаю такой возможностью — купить тебе новый, так называемый “более навороченный” телефон. Но давай подумаем, что мы с тобой в этом случае приобретем? Вместе с навороченным телефоном ты приобретешь глупую и трудноизлечимую тенденцию, которой заражен у нас теперь почти каждый второй: добиваться престижа путем непомерных денежных трат. Я же буду иметь несчастье видеть перед собой сына-разгильдяя, который, гонясь за всякого рода новинками, в конце концов продаст даже собственного отца.