Исаак Башевис-Зингер - Каббалист с Восточного Бродвея

— Я все знаю, — сказал Рашкес.

— Если ты все знаешь, тогда объясни, почему я звоню посреди ночи?

— Ты нашла Морриса Лопату.

Гина заплакала:

— Ты что, ясновидящий?

— Я сам не знаю, кто я.

Гина кашляла и задыхалась. Она причитала, как богобоязненные женщины, рассказывающие о чудесах великих цадиков.

— Я пришла домой с учебы и почувствовала, что у меня болит горло. А я знаю, что, если не буду лечиться, это может тянуться неделями. На нашей улице недавно открылась новая аптека, и я пошла купить аспирин. Я сразу же узнала его. Хорошо еще, что я не упала в обморок.

— Ты говорила с ним?

— Мы всего час назад расстались в кафе «Метрополь». Нам пришлось уйти, потому что они закрывались.

— Он холостяк?

— У него — жена и дети.

— Ты все ему рассказала?

— Да, все.

Долгое время оба молчали. Потом Рашкес спросил:

— Гинеле, ты меня слышишь?

— Да, конечно.

— Ты хочешь его?

— Я ни за что не сойдусь с женатым человеком.

— Так что же ты будешь делать?

— Продолжать учиться.

— Возвращайся ко мне.

Опять повисла пауза.

— Ты опять начнешь меня мучить, — сказала она наконец.

— Нет, Гинеле, я не буду больше тебя мучить.

— Копель, я чувствую, ты весь дрожишь. Надень халат, я подожду, — сказала Гина заботливо.

Рашкес пошел за халатом. Открыв шкаф, он начал рыться в темноте в поисках халата и вдруг на какой-то миг уснул. Ему даже начал сниться сон. Рашкес вздрогнул и проснулся. Набросив на плечи пальто, он вернулся к телефону. Гина говорила долго. Она слово в слово повторила все, сказанное Моррисом Лопатой, даже то, что он говорил официанту, заказывая чай и печенье. Она помнила все комплименты, которые он ей сделал, все его аптекарские шуточки и присказки. Внешне, по ее словам, он почти не изменился: такой же низенький, кругленький, с рыжеватыми усиками и румяными щеками. Его кудрявые светлые волосы уже сильно поредели на макушке. Гина даже описала его рубашку, галстук и запонки. Рашкес слушал, затаив дыхание. Поразительная память, пробормотал он. Когда женщина влюблена, в ней просыпаются космические силы. У него заболел живот, а сердце бешено забилось в предчувствии встречи и долгого разговора с Моррисом Лопатой.

— Гинеле, — сказал он, — если ты до сих пор желаешь его, ты должна быть с ним. Воля не только феномен, но и ноумен, вещь в себе. Так считает Шопенгауэр. Все приходит из космических глубин. De profundis.

— Так что же мне делать?

— Приведи его сюда.

Уже занимался день, когда Рашкес повесил трубку. Он вернулся в постель, накрылся периной и лежал не, шевелясь, в глубокой задумчивости. Вместе с зимним солнцем в его душе пробудилась тайна, которую он, очевидно, знал всегда, но не решался сам себе в этом признаться, — правда, притаившаяся в тех укромных уголках сознания, где нераздельны «я» и «не я», сверхсознательное и подсознательное, личное и сверхличное. Рашкес задремал, и ему приснился Моррис Лопата. Они играли в шахматы. Вдруг Рашкес увидел, что Моррис Лопата — белая королева. На нем кружевные панталоны и вуаль. Как это, поражался Рашкес, неужели игрок может быть одновременно и шахматной фигурой? Он проснулся в холодном поту, испытывая вожделение, которого не испытывал еще никогда в жизни.

Через несколько дней Гина вернулась к Рашкесу. А с середины марта в сеансах начал участвовать Моррис Лопата, маленький человечек с круглым животиком и плешью. Его голубые глаза за стеклами очков в золотой оправе всегда улыбались — ласково, хитро, лукаво. Приходя, он неизменно приносил что-нибудь к столу: печенье, вино, халву. Он при всех трепал Гину по щеке и давал ей советы, как сделать так, чтобы зимой кожа на руках оставалась мягкой, как пользоваться кремами и присыпками, как полировать ногти. Он даже диктовал ей рецепты разных блюд и выпечки. Он целовал Галину Валевскую. Когда пели гимны, в общем хоре был отчетливо слышен высокий голосок Морриса Лопаты.

У Морриса Лопаты было много родственников, которые отошли в мир иной. Галина приносила от них известия. Почему-то всегда получалось так, что именно Рашкес и Лопата сидели рядом с Валевской и контролировали ее ноги. Гина сидела между Моррисом Лопатой и другим мужчиной. Когда Галина входила в транс, откидывала назад голову и устремляла взор в потолок, руки Рашкеса и Лопаты встречались у нее на коленях. Они задирали ей платье, щекотали ляжки, играли с ее подвязками. Потом их пальцы сплетались. Рашкес прекрасно знал, что другой рукой Моррис Лопата ласкает бедра Гины и даже поглаживает ее живот.

В красном свете лампы все лица светились, глаза блестели. Помещик Бржеский низким голосом на польском времен короля Собеского открывал тайны других миров. Бржеский был в панибратских отношениях с самыми разными людьми в Высшем мире: со святым Кингой и священником Скаргой, с Ягайло и Вандой, с королем Казимиром и Стефаном Баторием. Каким-то образом в это благородное общество затесался и еврейский патриот Берек Иоселевич. Бржеский преломил с ними небесный хлеб, выпил божественного вина и постиг тайну бессмертия. Время от времени Бржеский встречался с Клуским и передавал присутствовавшим его слова.

Иногда Бржеский освещал политическое положение в Польше. Он предсказал Священную войну, в ходе которой польские военные прогонят безбожных большевиков и победным маршем дойдут до самой Москвы. Новая Польша опять протянется от Черного до Балтийского моря. Бржеский приносил новости и для евреев. Вскоре придет долгожданный Мессия, избавит их от всех напастей и восстановит Храм в Иерусалиме. Здислав Бржеский постоянно подчеркивал, что любовь, как и душа, в которой она зарождается, — бессмертна. Любовь существует во всех сферах. Она создает собственные тела: астральные и тела из плоти и крови. Отошедшие в иной мир навсегда избавляются от тщеты и ревности.

Зима кончилась. Наступила весна. Моррис Лопата проводил теперь в доме Рашкеса не только вечера, но и ночи. Как-то раз к Рашкесу прибежала жена Лопаты. Она плакала и угрожала, что, если Моррис немедленно не вернется домой, она заявит в полицию, что Рашкес сбил ее мужа с пути истинного.

Вскоре Рашкеса повесткой вызвали в полицейский участок. Квартиранты пожаловались властям, что домовладелец превратил свое жилище в вертеп, где по ночам распевают какие-то сомнительные гимны, практикуют черную магию и предаются разврату. Большинство жильцов перестали платить за квартиру. Моррис Лопата признался Гине и Копелю Рашкесу, что испытывает вожделение к своим детям. Кроме того, сеансы оказывали на него такое сильное воздействие, что весь следующий день он ходил, как в тумане, едва соображая, что делает. Однажды он вместо пищевой соды продал покупательнице крысиный яд, и лишь чудо спасло несчастную от летального исхода.

Моррис Лопата пришел попрощаться с Копелем, Гиной и Галиной Валевской. Он подарил дамам розы и духи.

Однажды вечером, когда, сидя под красным абажуром, спириты Копеля пели гимн «Небо на Земле», стол вибрировал и пытался оторваться от пола, фортепиано бренчало, труба стонала, а помещик Бржеский вещал о героическом восстании Костюшко 1794 года, раздался выстрел. Сидевшие, за столом решили, что стреляла женщина-солдат Стах Млот, служившая в войсках Костюшко и павшая в бою при Мачейовице. Они продолжали петь, как вдруг послышался глухой стук и крик Гины. Стул перевернулся. Посреди сеанса Копель Рашкес пустил себе пулю в лоб.

БОРОДА

Трудно было поверить, что идишский писатель, да еще на старости лет, может разбогатеть. Но именно это и произошло с Бендитом Пупко, низеньким, хворым человечком с рябым лицом, одним глазом и несгибающейся ногой.

Без конца сражаясь со своими физическими недомоганиями, пьесами, которые ему никак не удавалось закончить, стихами, которых никто не читал, и романами, которые никто не хотел публиковать, он однажды по совету родственника приобрел акции на тысячу долларов по два доллара за акцию. Первоначальный капитал он получил от каких-то щедрых покровителей и благотворительных организаций. Всего за несколько месяцев акции выросли почти в сто раз.

Потом тот же самый родственник порекомендовал ему купить старое облупленное здание на Третьей авеню в Нью-Йорке. Вскоре эта земля понадобилась какой-то строительной компании, и Бендит Пупко вновь получил кругленькую сумму.

Никто из писателей, завсегдатаев кафетерия, где все мы часто встречались, так никогда и не узнал имени таинственного советчика. Но то, что Бендит богатеет день ото дня, сомнений не вызывало. Он сам говорил, что еще чуть-чуть — и его можно будет поздравить с первым миллионом. Несмотря на это, он продолжал расхаживать все в том же поношенном костюме. Он сидел с нами за столом, курил сигареты, кашлял, ел рисовый пудинг и хныкал: