Питер Кэри - Кража

Бахус-Блат — моя родина, одна ты на свете, одна ты такая. Стул, тропинка, я знал все канавы и дренажные трубы, помнил длину каждой улицы и где они сталкиваются друг с другом. От Мэйсон-лейн до разъезда железной дороги Мэдингли — 6450 ударов сердца. Во всей ПОПУЛЯЦИИ в 5000 человек кто-нибудь еще знал этот простой факт? Да, у меня талант, но для школы я оказался слишком глупым.

Когда в понедельник утром Оливье покинул меня, я взял карту и расстелил ее в комнате на ковре. Шею ломило, но ничего особенного. Я нарисовал поверх Бродвея Мэйн-стрит Бахус-Блата, Гисборн-роуд — поверх 34-й улицы, а призрак Лердердерг-стрит скрыл под собой Восьмую авеню.

То лучше становилось, то хуже. Наконец, я не мог уже смотреть на карту. Я пошел.

Выйти на Третью авеню и по ней. Таков был мой план. 22-я улица, 23-я и так далее. Сумею добраться до 55-й, точно, смогу. Сердце бьется под 200 ударов в минуту, огромный красный мускул ревет от напряжения, плевать. Вышел на 55-ю, но вход в здание преградил человек в коричневом костюме.

Я пошел обратно в центр. Следовал карте Бахуса и добрался до лавки Мясника рядом с Дуэйном Ридом и купил упаковку пластыря — ГРАБЕЖ НА БОЛЬШОЙ ДОРОГЕ.

Оливье заявился наконец в клуб, ЛУЧШЕ ПОЗДНО ЧЕМ НИКОГДА, я вручил ему пластырь и велел наклеить на окно, чтобы я с улицы мог отличить его офис.

— Старина, — сказал он, — я наклею пластырь ровно в десять минут второго.

Мы уселись в баре, и Оливье сказал, что берет жизнь в свои руки.

— Возьми эту, — предложил он мне.

Теперь он готов развестись с Марленой.

Он осушил большую порцию джин-тоника и захрустел льдом. Суку это прикончит, сказал он. После развода ей уже не придется выступать экспертом и заставлять его подписывать сертификаты.

— И эту прими, — протянул он мне.

Я заметил, что вторая таблетка отличается цветом от первой.

— Нам не до эстетики, тут все эстественно, — возразил он.

Уже оседал СВОЮ ЛОШАДКУ и пустился вскачь. Пусть возвращается в свое машбюро, в болото, из которого вылезла, и он принялся перечислять всякое ДЕРЬМО, которое растет на болотах, включая спирогиру.

К нам приблизился Жуйвенс.

— КРОВЬ НА ЕЕ СЕДЛЕ, — пропел Оливье, кто его знает, из какой песни. Жуйвенс подал знак бармену, и я сообразил, что Оливье сходит с ума.

На следующее утро я понял, что пора провести денек с братом. Это его долг — присматривать за мной. Но прибытии я потребовал яичницу с сосисками. Он свои обязанности знает.

Марлена спала на матрасе на полу. Голые ноги высовывались из-под лоскутного одеяла. Я видел даже ее попку, Господи Боже, такую милую, поспешил отвернуться. ПО ПРИЧИНАМ, ИЗВЕСТНЫМ ТОЛЬКО ЕМУ ОДНОМУ, брат купил лист стекла и растирал на нем краски, собирая крошки шпателем.

Я спросил, почему бы ему не купить нормальных однофунтовых тюбиков.

Он послал меня к черту.

Очень мило. Я сел и стал смотреть, что он делает, пока он не предложил мне попробовать. Опять я потребовался в качестве ПРИСЛУГИ.

Вместо льняного масла он использовал нечто под названием АМБЕРТОЛ. Я с удовольствием продемонстрировал, как добиться маслянистой консистенции, которая ему требовалась. Цвет был очень приятный, но из брата, как всегда, полезла агрессия. Океаны желтизны, цвет Бога, бескрайний свет.

— Ну, — сказал он, — как поживает твой приятель доктор Геббельс?

— Кто?

— Оливье.

Я сообщил ему, что Оливье разведется с Марленой. Думал его порадовать. Может, удалось. Во всяком случае, я заметил, как Марлена завозилась в постели, но, кажется, не проснулась, по крайней мере, не произнесла ни слова.

45

Пыльный холст Доминик Бруссар так и стоял лицом к стене, а если между нами с Марленой сохранялось какое напряжение, то — весьма приятного свойства.

Но у моей крошки был от меня секрет: как она сумела уменьшить полотно? Был секрет и у меня: банки с красками, назначение которых я не желал ей объяснять. Оставил все пять загадок на виду, на покоцанной стойке между комнатой и кухней, и в двадцати футах от них делал зарисовки, сидя на деревянном ящике спиной к грязной улице. Чем это я занят? Я не говорил, а она не спрашивала. Мы только и делали, что улыбались друг другу, и пуще прежнего занимались любовью.

Потом она купила тренажер и установила его с такой же миной, с какой я трудился над красками и эскизами. Иногда я прерывал свой таинственный труд, чтобы нарисовать чудные тонкие руки, натянувшиеся мышцы шеи. Она потела от упражнений, однако на этих рисунках, которые я все еще храню, кажется, будто на ее коже блестит не пот — мое вожделение.

1981 год на дворе и единственное правило: НЕ ВПУСКАЙ В ДОМ НЕЗНАКОМЫХ ЛЮДЕЙ. Но как-то поздним снежным утром прозвенел звонок, я нажал на кнопку домофона и распахнул нашу дверь навстречу судьбе. Иначе пришлось бы спускаться на пять этажей, ради мало интересовавшего меня курьера.

Так я нечаянно впустил в дом окаянного детектива Амберстрита.

Марлена опустила на пол штангу.

— Что вы тут делаете? — спросила она.

— А вы, Марлена? — откликнулся Амберстрит, выставляя белое морщинистое лицо из ворота длинного черного стеганного пальто. — Это актуальнее.

— Симпатичные ботинки, — вставил я, но этот человек был нечувствителен к оскорблениям и вполне удовлетворенно опустил взгляд на покрытые снегом кроссовки «Конверс», торчавшие из-под черного пальто.

— Спасибо, — сказал он. — Всего-то шестьдесят баксов. — Он сморгнул. — Дело в том, Марлена, что мансарда является собственностью Правительства Нового Южного Уэльса. Надеюсь — ради вашего же блага, — что у вам имеется разрешение пребывать здесь.

Но тут его взгляд упал на «Екклесиаста», и его грубые манеры внезапно смягчились, что-то похожее на преклонение проступило в его взоре. Не сводя глаз с этого притягательного объекта, он снял свое нелепое пальто, выставив на показ толстовку с надписью «ахни Нью-Йо», «Тр» и «рк» скрывались у него под мышками.

— Итак, — произнес он, прижимая к себе пальто, словно грелку, — итак, Майкл, знакомы ли вы с Хелен Голд?

Марлена бросила на меня заговорщический взгляд. И что бы все это значило?

— Очень плохая художница, — ответил я. — На фига мне такое знакомство?

— Прежде здесь работала она.

— Вообще-то, с ней дружила я, — вмешалась Марлена.

— Значит, миссис Лейбовиц, вам известно, что Хелен покончила с собой.

— Разумеется.

— Значит, вы осознаете, что вторглись на место преступления?

— Извини, — сказала она, обращаясь ко мне. — Я не хотела нагонять на тебя хандру.

— Свет здесь плохой, — заявил Амберстрит, затягивая свой двадцативосьмидюймовый пояс еще на одну дырочку. — Как пришло в голову купить такую квартиру для художников? И вы здесь работаете, Майкл? Вы творите? — Он огляделся по сторонам, узкая голова дернулась в сторону банок с красками, которые я выставил на подоконнике. — Сменили палитру!

Он заскрипел половицами к кухне. Марлена снова бросила мне предостерегающий взгляд, и снова я ничего не понял.

Детектив, словно пес — тут понюхает, там пописает, — бежит от одного запаха к другому. Пальто оставил на стойке, схватил разом две банки, красную и желтую.

— Как интересно. — Пыхтит-пыхтит-пыхтит. — Воткнул острый нос в «Екклесиаста», скосил глаза, все еще прижимая к груди мои баночки. Если отвернет крышку и учует «Амбертол»… Не додумался.

— Боже, — сказал он. — Пусть даже освещение было самое что ни на есть наилучшее. В смысле, у «Мицукоси». Все на продажу, то есть я имею в виду, все было продано, Майкл. Надеюсь, дома о вас тоже писали?

— Понятия не имею.

— Конечно, вы же пока не возвращались домой. Маури, верно я говорю? Хироси Маури скупил всю выставку, на хрен. Не чета вашему приятелю Жан-Полю.

— Да.

— Ваш партнер, не так ли, Марлена?

До сих пор Марлена сидела на тренажере, но теперь поднялась, набросив на плечи полотенце.

— Прошу вас! — фыркнула она. — Надоело!

— Знаете, о чем я подумал, Майкл? — Он сунул мне банки, словно пришла моя очередь их держать. — Знаете, что я подумал, когда узнал про вашу выставку? Вот, подумал я, каким образом Марлена хочет вывезти бойлановского Лейбовица из страны.

Маленький засранец поневоле насмешил меня.

— Ага. Стало быть, на этот раз вы ошиблись.

— Не думаю, Майкл. Нет, я не ошибся. А как удачно вы отреставрировали картину. — V-образные морщины у его глаз врезались глубже, как проволока в блок песчаника. Он склонил голову набок и словно сдерживая приступ любопытства плотно обвил грудь руками. — Конечно, это не оправдывает наш вандализм, но ведь картина только выиграла, вы так не считаете?

Я оглянулся на Марлену. Амберстрит перехватил мой взгляд.

— Я слыхал, что в Нью-Йорке объявился новый Лейбовиц на продажу. Из Токио. Тут-то я понял, Марлена, что картины Майкла — только ширма. Мы вскрыли все ящики в сиднейском аэропорту, но Лейбовица вы увезли в ручном багаже. Полагаю, в сумке с одеждой.