Стэн Барстоу - Рассказ о брате

— Дети, быть знаменитостью трудней, чем кажется большинству, — втолковывал отец, зажав зубами черенок трубки, — да, тяготами бремени славы он проникался, но разочарование в Бонни от этого не рассасывалось. Хвастуном отец не был, но все‑таки переживал тихую гордость от того, что он — отец Бонни Тейлора, национального героя. И теперь испытывал стыд за слабовольного повесу, слава которого рассыпалась подобно гнилому пню.

— Да ты представь, — убеждал я, чего это стоит: доказывать и доказывать свой талант. Каждую субботу — судилище. Тысячи болельщиков караулят твое малейшее движение на поле. А вне стадиона каждый шаг подстерегают газетчики. Лично я взбесился бы.

— Но ты ж не Бонни! — заспорила мать. — У тебя и стремлений таких никогда не было. И таланта такого нет.

— Все правильно… — Я пообещал привести его повидаться с ними.

— Как захочет, так сам придет, — гордо сказала мать, пряча обиду.

Я ушел, мать осталась сидеть, задумавшись, явно перебирая прошлое. Стараясь распознать изъяны взрослого в припоминавшихся ей проказах мальчишки.

«Попрыгунчик» — словечко достало его. Позже я припомнил, что так окрестил Бонни спортивный комментатор в статейке, нещадно его лягая и кусая: играет, дескать, на публику, выхваляясь собственной верткостью, забывая о командной игре и о необходимости забивать голы. В нашем квартале я нечаянно подслушал такую фразу: «Только и на уме — выдрючиваться. Нет чтобы в лад». В команде трудяг — полузащитников Бонни был виртуоз, плел кружева; иные зрители даже подозревали, что больше всего он боится травмы. Конечно, без нужды калечиться кому хочется. Но чтоб боялся… Только не Бонни. На моих глазах он и мальчишкой и подростком кидался в драку с кем угодно, пусть даже противник заведомо превосходил его силой, стоило дерзкому усмехнуться над прозвищем, которым в детстве наградила его мать, а оно так и прилипло. Звали брата Бернард, сызмала он был загляденье, и мать, восторгаясь, ворковала: «Наш красотулечка, наш бонни», подразумевая, что он воплощение красоты. Все мы в семье не уроды. Мать до сих пор, хотя ей уже за пятьдесят, красива. Но все‑таки не ко мне, а к Бонни бросались, сюсюкая, восторженные мамаши. К Бонни — он кружил девчонкам головы уже в те свои ранние времена — топала какая‑нибудь малышка, едва научась ходить, и крепко вцеплялась в его ладошку. Сейчас светлые кудри у него потемнели, потеряли упругость, но синие глаза по — прежнему победно сияют, а тонкий орлиный нос, четкой лепки губы и изящный, но мужественный подбородок — вся гармония черт притягивает взгляды женщин, даже если они слыхом не слыхивали, что Бонни легендарный герой футбола. «Нет, ну какая несправедливость! — негодовала как‑то одна учительница из моей школы. — Мало, что красавец писаный, так ему вдобавок еще и редкостный талант подарен!» И тем обидней: все при нем, а пристойно вести себя не может, сетовала мать. И ощутить себя счастливым не способен. Не сомневаюсь: как ни досаждает его поведение другим, самому Бонни того больнее. И счастья он не обрел.

Лицо Бонни мелькнуло в доме за окном сквозь потеки дождя. Весь день просидел дома.

— А я тебя раньше ждал, — встретил он меня. — Разве ты не на машине?

— Нет, ездит Эйлина. Ей дальше добираться, чем мне до школы.

— Мою бы взял. Все равно простаивает.

— Представь изумленные взоры и расспросы, подкати я на сумеречно — розовом «ягуаре».

— Треп, что ль, пойдет — перебиваешься подачками богатенького братца?

— Нет, я про другое. Думал, не хочешь оповещать публику о нынешнем своем прибежище.

— От цепких глаз соседей машину не укроешь, раз у подъезда торчит. Уж, поди, все разнюхали.

— Ну не знаю… Что поделывал весь день?

— Да так, ничего.

Разлохмаченная яркая стопка иллюстрированных журналов, пара книжек, небрежно засунутых на полку — видно, смотрел их. На кухне я обнаружил кофейную чашку и пустую тарелку — съел сандвичи, оставленные для него Эйлиной.

— Несколько раз звонил телефон, и раз кто‑то в дверь. Я решил, ну их, не стал подходить.

Когда я чистил овощи для ужина, опять зазвонил телефон.

— Мистер Тейлор? — осведомился мужской голос.

— У телефона.

— Гордон Тейлор?

— Да, я.

— Насколько я понимаю, у вас сейчас гостит ваш брат. Бонни Тейлор.

— Минутку. С кем я говорю?

— Простите, забыл представиться. Репортер из «Газетт».

— Ах, «Газетт»!

Бонни уже стоял в дверях, глядя на меня. Вскинув руку, он ладонью медленно отмахал: «Нет».

— Откуда у вас такая информация? — спросил я.

— От наших читателей.

— Знайте, вас ввели в заблуждение.

— Огорчительно. Думали: может, у Бонни есть какие‑нибудь дополнительные соображения о ссоре с клубом. Чего не давали столичные газеты.

— Что поделаешь, ничем не могу помочь.

— Не то подослали б к вам репортера. Пусть Бонни выскажет и свою версию событий.

— Простите, это неосуществимо.

У него достало соображения не напирать дальше.

— Тогда простите за беспокойство, мистер Тейлор.

— Ну, кранты, прилипли намертво, — заметил Бонни, когда я, положив трубку, вернулся на кухню. — Если совсем лопух, то шепнет словечко приятелю из какой центральной, те явятся и раскинут лагерь на пороге. — И в виде примечания добавил: — А враль из тебя, малышок, никудышный.

— Сам же говорил, машина во дворе у всех на виду.

Он передернул плечом, поглядывая, как я бросаю капусту в кастрюльку с водой.

— Что, готовка твоя обязанность?

— В общем‑то нет. Но возвращаюсь я раньше, вот и чищу все, мою, обрабатываю. Справедливое разделение труда.

Оторвав плечо от косяка, он отвернулся.

— Спросил просто. Делов‑то всего.

— Хочешь, давай ключи, поставлю твой мотор в укрытие.

Сунув руку в карман широких брюк, Бонни выудил бумажник. Из мягкой, тонкой, богатой кожи. Дорогой, как и все его мелкие вещицы.

— Поздненько мы спохватились.

— Пусть думают — был и уехал.

— Ягуар — то водишь?

— Утром сегодня выучился. Пришлось подать вбок — «мини» не проехать было, а ты еще спал.

Запустив мотор, я посидел минут пять в неподвижной машине, наслаждаясь мощным угрожающим рокотом, запахом и комфортом кожаной обивки, любуясь россыпью циферблатов на приборной доске. Снова и снова стараясь решить, завидую я Бонни или нет. Нет, наконец заключил я. Обычное чувство, знакомое любому мужчине, встретившему другого с женщиной по — настоящему красивой. Всякий мужчина хоть единожды в жизни должен обладать ошеломительной красавицей, и всякий мужчина хоть раз в жизни должен посидеть за рулем мощной, сверхсовременной машины. Интересно, постижение этой истины — признак зрелости?

Уже смеркалось, когда я закрывал гараж. Фары малолитражки осветили дорожку.

— Он что же, останется у нас? — полюбопытствовала Эйлина.

— Вроде.

— И надолго?

— Не спрашивал я. А ты против?

— Нет, конечно.

По дороге она заезжала в универсам. По четвергам после школы — в это время в магазине не такая сутолока, как вечерами в пятницу, — она всегда закупает продукты на выходные.

— Ого, пакетище какой тяжеленный!

— Ты поддерживай снизу. Там вино. Две бутылки.

— Целых две!

— У них большой выбор. И у нас гость.

— Уж не знаю, пьет ли Бонни нынче.

— А ты в газетки почаще заглядывай.

Сказано сухо, но, хотелось верить, без злости. Тронувшись следом за Эйлиной, я гадал, какие у нее истинные чувства к Бонни. В точности я не знал. Когда мы с ней встретились и поженились, он уже взобрался на вершины славы и домой наезжал весьма редко. В общем, она обычная. Спокойная, невозмутимая. В спорах любых — об образовании, искусстве, политике, о чем‑нибудь на злобу дня — Эйлина предпочитала слушать. Не высказываться. Мысленно я чаще всего представлял ее себе так: сидит, чуть подавшись вперед, опершись локтями о колени, обеими руками держит чашку, прихлебывая кофе или же чай, в глазах и на губах чуть теплится улыбка, и слушает, как кто‑то развивает свои доводы, опровергать которые или поддерживать она не чувствует надобности. Но всякий, кто, обманувшись ее спокойствием, рассудит, что Эйлина неумна, или заподозрит в ее сдержанности отсутствие темперамента, сделает большую промашку.

Похолодало, того гляди пойдет снег. У меня зуб на зуб не попадал, когда я, добравшись до теплой передней, запер за собой дверь.

В серванте у нас была припрятана бутылочка испанского «риоха». Новые бутылки я убрал. И откупорил эту. Эйлина зажгла под овощами газ и занялась свиными отбивными. Увидев бутылку, которую я задержал над его бокалом, Бонни кивнул.

— Ну, плесни.

Но я заметил, что он к вину не притрагивается, взялся за бокал, только почти съев горячее, да и то едва пригубил, погонял вино во рту и потом уж проглотил, поставил бокал, держа ножку аккуратной широколапой рукой; взяв опять нож и вилку, снял мясо с косточки подчистую. Совсем не вяжется такая воздержанность с его дурной славой. Разве что он усердствует изо всех сил, чтобы опровергнуть ее хотя бы в наших глазах.