Всегда, всегда? (сборник) - Рубина Дина Ильинична

Она усмехнулась и проговорила:

– Саша, Саша… Никакой перспективы. Я совершенное «не то». Вы хороший, порядочный мальчик.

– Из хорошей семьи, – зло подсказал я ей.

– Конечно, – упрямо продолжала она, – из хорошей семьи. Мне про вас Валентина Дмитриевна все рассказала… Как вас на кафедре оставляли, аспирантуру предлагали, а вы из каких-то донкихотских соображений… в милицию…

– Это все ерунда, – перебил я ее, – главное – я могу ушами шевелить.

– Я старше вас, – веско произнесла она.

– Я знаю. Вы уже на пенсии, и у вас вставная челюсть.

– У меня ребенок, – добавила она.

– У меня тоже! Вы меня не переторгуете.

Она вздохнула, наклонилась и сильно выжала в ведро тряпку. По всему было видно, что ей часто приходилось иметь дело с невменяемыми.

– Саша… – грустно сказала она. – Все. Не морочьте себе голову. Выкиньте эту глупость из своей светлой головы. – Подняла ведро и, не оглядываясь на меня, вошла в подъезд.

Я сидел на лавочке у подъезда и смотрел на акробатику падающих листьев. Куда их только не заносило… Так, ты готов, сказал я себе, иди домой. И действительно хотел подняться и идти домой, потому как ну что здесь высидишь? Но в эту минуту из подъезда вышла Надя, в тех же брюках и свитере, в той же косынке. Села рядом со мной, неторопливо раскатала засученные рукава свитера и, щурясь от солнца, сказала, как будто и не уходила:

– А мне на днях ордер должны выдать. Будет у нас с Митькой квартира, свой дом, своя крепость. И заживем мы как боги – в покое и благодати.

– А я? – спросил я.

– А вы идите домой, Саша, – мягко сказала она.

– Ну, что? – с живым интересом спросила баба, открыв дверь. – Что он сказал, этот Булдык?

– Сказал, что больше не будет. Дал честное пионерское.

– Вот видишь, Саша, ты сегодня действительно сделал полезное дело, – серьезно и с увлечением продолжала баба, – если б все, что ты делаешь…

– Баба, кончай классное руководство, – перебил я ее. – Не трогай меня, ладно?

– Ладно, ладно, я понимаю, ты устал… Да, ты знаешь, что в нашем домоуправлении собираются организовать кружок «Государство и право»!

Я поплелся мимо нее в детскую, снял форму, стал медленно натягивать домашнее.

– И я подумала, что ты бы мог выкроить время и вести этот кружок.

– Никогда! – отрезал я. – Лучше сдохнуть, чем втравиться в ваше жэковское мероприятие. И я же просил, баба, не трогать меня сейчас, хоть пять минуточек.

– Кто тебя трогает! Я просто рассказываю.

Я повалился на тахту, лицом в подушку. Баба села рядом.

– Люська из третьего подъезда просила, чтоб ты помог ей картошку с рынка принести, все-таки зима на носу, а она одна. Я обещала, что ты обязательно поможешь…

Я молчал, уткнувшись лицом в подушку.

– Да! – воскликнула она обрадованно, словно вспомнила что-то важное. – Ты знаешь, почем литр теперь носит молочница молоко тете Соне?

Я сел на тахте, отшвырнул подушку и заорал:

– Я же просил! Можно меня оставить в покое?! Могу я полчаса пожить без твоих домоуправлений, люсек и тетьсонь? Имею я человеческое право подумать о чем-то своем? Вдруг мне тошно сейчас, вдруг мне не до твоей Люськи, может быть такое или нет?!

– По пятьдесят копеек… – тихо, по инерции закончила баба, поднялась и, прежде чем прикрыть дверь, сказала с оскорбленным видом: – Негде котику издохти…

В молодости дед несколько лет служил в Белоруссии, поэтому баба знает много белорусских словечек и поговорок.

Я лежал и слышал, как пришла со двора Маргарита, с грохотом бросила в коридоре железные совок и лопатку, крикнула:

– А где Саша?

И баба ей ответила тем же оскорбленным голосом:

– Вон твой Саша, в детской, ходит-ищет: «А где здесь у меня был пятый угол?»

Маргарита ничего не поняла, погрохотала в коридоре фанерным своим ящиком с игрушками и опять хлопнула дверью – побежала во двор, к друзьям. Уже на лестнице слышен был ее пронзительный вопль: «Юсупка! Только попробуй своим проклятым самосвалом наезжать…» – и все затихло. Маргарита оракул и лидер всей дворовой малышни. В этом она не в меня и не в Ирину, а, наверное, в бабу с дедом.

Потом пришел дед, и я слышал, как баба кормила его на кухне и они о чем-то тихо переговаривались.

Зазвонил телефон. Я перевернулся на спину, протянул руку и снял трубку. Это звонил Гриша.

– Ага. Ну, слушай, – не здороваясь, начал он. – Звонил я, значит, туда…

– Куда? – тупо спросил я и сразу спохватился и выкрикнул: – Да, да! Слушаю!

– Твой веселый действовал не один, их двое было… Товарные вагоны обчищали… Обходчик помешал, они его убрали… – Григорий говорил медленно, не договаривая, не называя, как водится, имен… – С кражей этой, квартирной, конечно, не было придумано заранее, но когда взяли – сориентировался и быстро сообразил…

– …Что даже удобнее отсидеться у нас под крылом, – глухо продолжил я. – Ну, спасибо тебе, Григорий.

– Не за что, хрыч… Дело попало к парню одному, с которым вместе работали. Завтра подробнее расскажу.

Я положил трубку.

Значит, такое дело… Значит, месяц я танцевал на ниточках под управлением артиста Сорокина. Все прекрасно было задумано, и следователь попался удобный – замечательный олух Саша. Да вот оказия – транспортники, черти, хорошо работают, замели…

В этот момент в комнату вошла баба и присела возле меня. На вилке она держала горячий, поджаристый, с янтарными боками пирожок.

– Баб, – спросил я, – в кого я такой бездарный?

– Ты не бездарный, – ответила она, – просто ты занят не своим делом.

– А какое мое дело? – полюбопытствовал я. – Ты укажи мне, я побегу его делать.

– Не лезь на рожон, – сказала баба устало, – ты спросил, я ответила… На вот, первый пирожок попробуй. – И спросила, дружески подтолкнув меня локтем: – Саня, а ты что – так и не придумал повода для встречи?

Я сказал ей с тихим отчаянием:

– Чего ты веселишься? Ты знаешь, кто она? Она дочка твоего Булдыка.

Я еще в жизни своей не видел, чтобы человек так вытаращивал глаза. Я даже испугался за бабу. Это мне уже показалось каким-то фокусом, чудовищной демонстрацией сверхъестественных возможностей человеческого глаза. Чтобы вывести ее из шокового состояния, я кивнул на пирожок и спросил:

– С картошкой?

– С капустой, – пролепетала баба. – Саша, ты нас убьешь.

– Ты всю жизнь знаешь, что я люблю с картошкой, и всю жизнь печешь с капустой, – сказал я, – для своей Маргариты. – Снял пирожок с вилки и стал машинально жевать его.

– Это серьезно? – трагическим голосом спросила баба.

Она так и сидела с поднятой вилкой, как Нептун с трезубцем.

– Очень. Я ее люблю.

Баба медленно, как-то лунатически поднялась и, не глядя на меня, вышла из комнаты. И в это время зазвонил телефон. Я снял трубку.

– Привет, Санек! – крикнула Ирка из столицы нашей Родины.

– Здорово, – буркнул я.

– Ну, как вы там? Как вы живете?

– Нормально, – сказал я. – Как ты?

– Ой, Санек, такая неприятность у нас! Я ведь чего звоню…

– А что случилось? – быстро спросил я.

– Ну, так ведь в той посылке, что баба нам прислала, обе банки с айвовым джемом разбились.

– Ну. – Я ничего не понимал. – А что случилось?

– Банки с джемом разбились, обе. Начисто. Без джема мы остались, ты так бабе и скажи.

– Ирка, – спросил я, – а что у тебя случилось-то?

– Тьфу! – воскликнула моя божественная сестра. – Позови бабу к телефону!

И тут я понял наконец, что у нее случилось. Несчастье стряслось. Беда. Банки разбились. Обе. Начисто.

– Слушай, – тихо спросил я, – а ты собираешься зимой приехать?

– Зачем? – спросила она.

– Ты собираешься зимой приехать?! – заорал я. – С ребенком повидаться?!

– Ты что, с цепи сорвался? – как-то беспомощно проговорила она. А я и в самом деле с цепи сорвался.

– Ты ребенка своего собираешься увидеть?! – орал я. – Ты хоть помнишь, что у тебя дочь есть?! Или ты совсем с той сигаретой на канате запрыгалась?!