Когда наступит тьма - Кабре Жауме

– Брось его в воду и удирай! А не то я сам тебя пристрелю!

И я сдрейфил, сдрейфил и швырнул Хасинто в воду, как рыбак выбрасывает пойманного карпа. Да, там, где Мора-де-Эбро. И заорал, сержант, вы сукин сын, мы бросили Хасинто одного, а сержант придвинулся ко мне впритык и завопил, беги, паскуда, что есть мочи. И я бежал и плакал, и от слез не видел, куда бегу, и отставал, и мне казалось, что настала ночь, ведь взрывов было столько, что вся земля превратилась в могилу с отчетливым запахом смерти. Я как сейчас помню.

– Булочка, конечно, а что же еще?

– А мы, отряд, вернее, то, что осталось от отряда, ступали по телам тех, кто уже, наверно, умер, и вдруг оказалось, что вовсе мы не на другом берегу, а, сука, посреди реки, потому что высадились мы на острове, вот западло, вот непруха, вот… Я же тебе говорю, никто там не знал, что делает. И когда сержант Май увидел, что произошло, он крикнул, живо в воду.

– Я никуда не пойду, сержант.

– Пошел ты в жопу. Плыви!!!

– Не буду.

– Тогда пущу тебе пулю в лоб, а потом под трибунал отдам. Выбирай!

– Стреляйте. Я больше не могу.

Тогда он наставил на меня пистолет, который все это время держал в руках, и сказал, прыгай в воду, а то застрелю.

Я побрел к берегу и снова окунулся в реку Эбро, а взрывы гремели, словно праздничный салют, и так гулко отдавались в ушах, что я заорал и начал стрелять вверх, словно пытался ранить ангела на небе, и сержант подтолкнул меня сзади, и я обернулся и выстрелил уже не в ангела, а в сержанта Мая, и поплыл, и только в зарослях тростника у правого берега[79] оглянулся и увидел, что сержант выронил пистолет, упал на колени и навсегда перестал орать на солдат. Я так никогда и не узнал, я ли его прикончил или франкисты. И это меня убивает.

– Даже не знаю, что тебе и сказать, мне кажется, эти булочки тоже очень вкусные.

– Не знаю, видел ли кто, как я в него стрелял.

– Да-да… Вот именно, заверните мне штучек двенадцать. Папа обожает сладкое.

– Я и сам не разберу, в одних ли ангелов я целился или и в сержанта тоже.

– Вы их сами печете?

– Нет. Нам их завозят. Из деревенской пекарни. Что он бормочет, не разберу?

– Так, ничего. Он немного того… Бедняга.

– Не знаю, я ли его убил, ведь выжить в этом пекле, стоя в полный рост, можно было только чудом.

– Ну что ж, шикуем: еще шесть штучек детям. И передайте поставщикам из пекарни, что мы им очень благодарны. Да, будьте добры, в другой пакетик.

– А многие утонули, потому что приток реки был узкий, но глубокий, сука, и нас уносило течением, полуживых от усталости и страха…

– Давай, папа, пошевеливайся, а то никуда не успеем. Всего вам доброго.

– Мне кажется, что застрелил его все-таки я. Но до сегодняшнего дня никто на меня не подал в суд. А теперь они умерли. Без сомнения, все уже мертвы. Правда?

– Как бы нам не попасть еще и под дождь…

– Но каждую ночь я боюсь, что вернется сержант Май и скажет мне, что так оно и было, что это я его убил, и когда он лежал уже мертвый, в него вонзился осколок от снаряда, а раненые ангелы медленно падали с неба, не жалуясь, истекая белесой кровью с ароматом глицинии.

– Ну давай же, папа, садись… Через полчасика будем на месте.

– Я каждую ночь его жду. Я знаю, он скоро придет. И скажет, ты меня убил, ты командира убил, подлец. Поэтому вас и осталось в живых только трое из тридцати ребят, паскуда. А ты вдобавок подстрелил пять ангелов небесных, которые на коленях меня умоляли, чтобы я загнал тебе пулю в задний проход, ангелочки…

– Нет-нет, не беспокойся, не надо! Я сам пристегну тебе ремень.

– И больно же будет, когда схлопочешь пулю в задницу… Почти так же мучительно, как вспоминать о том, как прожил жизнь. Да и не жизнь это вовсе.

* * *

– Пациент должен был поступить на прошлой неделе.

– Я знаю, но у меня возникли трудности, и…

– Дирекция прислала мне уведомление, что вам придется внести плату за пропущенную неделю.

– Но как же… Ведь мы…

– Учитывая имеющийся спрос, даже глядеть на пустующую палату было неловко.

– Давайте это потом обсудим. Смотри, папа, эта дама…

– Я директор дома престарелых, господин Тена.

– Ты нарядился бабой, сержант Май. И застрелишь меня, пока никто не видит. Я это заслужил.

– Давайте осмотрим палату?

– Пиф-паф! Куда ты мне загонишь пулю? В рот? В задницу? В живот? Прямо в сердце?

– Нет-нет, в лифтах пациентов постоянно кто-нибудь сопровождает. Постоянно! Видите, без ключа в лифт не зайти.

– Это ловушка. Он ведет прямо к реке. Скажи, ты хочешь утопить меня в Эбро?

– А пациентов в возрасте, таких как ваш отец, постоянно, постоянно, постоянно кто-нибудь сопровождает. И они греются на солнышке в саду… Они это очень любят. Вот, пройдите сюда, пожалуйста.

– Гляди-ка, папа! Какая красивая комната… Нравится тебе?

– Поглядите, не прячется ли здесь сержант Май. Чтобы я получил по заслугам.

– Скоро кушать пойдешь, а?

– Ладно, пока, папа, приятного аппетита. Я приеду тебя навестить, как смогу… Ну что ты вдруг, папа? Послушай, мужчины не плачут!..

– Самое страшное по ночам – это молчание из пулеметного гнезда. Это ужасно. Потому что ты знаешь, что до них сто метров и, может быть, они целятся тебе в лоб… и смеются над тобой, суки, от щедрости душевной позволяя тебе пожить еще несколько секунд.

– Но вы же ею не пользовались! Она стояла пустая!

– Вы даже нас не предупредили!

– Дело в том, что мы с женой… Мы только что разошлись, и у меня в голове такая путаница, что…

– Я отлично вас понимаю и сожалею, господин Тена. Но у нас твердые правила, твер-ды-е!

– Хорошо, не буду настаивать, сдаюсь: я заплачу. На следующей неделе приеду. И дочерей привезу.

– Будьте любезны, через эту дверь.

* * *

– Судья Тена?

– Что вы сказали?

– Ты же судья по фамилии Тена, так?

– Чего?

– Сиди-сиди: мы сейчас прокатимся по чудесному саду. До чего тут красиво.

– Кто вы такой?

– Срок давности есть у всего, кроме воспоминаний, которые останутся с вами на всю жизнь.

– Сержант Май?

– Нет. Воспоминания останутся на всю жизнь – эти слова ты произнес, когда меня осудили и вынесли приговор. И ты был прав: я на всю жизнь запомнил твою мерзкую паучью рожу, только и желавшую заманить меня в сети своих поганых законов.

– Это же я тебя убил, правда, сержант? Когда я обернулся, я не нарочно… Но мне было так страшно, что…

– Никакой я не сержант.

– Чего?

– Я тот, кого ты приговорил к пожизненному заключению, как гнусное исчадие ада.

– Если вы мне не верите, сержант…

– Говори громче, я не слышу!

– Я говорю, даже если вы мне не верите, сержант, я расстреливал ангелов, а не людей; могу в этом поклясться.

– Что ты мелешь? Каких еще ангелов?

– Ангелов небесных, каких же еще, сержант?

– Ты совершенно свихнулся. Сейчас ты умрешь за то, что разрушил мне жизнь. Подумаешь, четверо-пятеро малолеток. И я уже больше никогда этого не делал! Вот здесь, за деревьями, отличный укромный уголок.

– Да-да, сержант, но со страхом-то как же? На меня летели тонны снарядов. А с другого берега в нас целились снайперы.

– Эх, черт… Заруби себе на носу: ты умираешь за то, что разрушил мне жизнь. Понял? Я тебе мщу. И никакой я не сержант.

– Да, я готов, сержант. Только прошу вас, прямо в сердце.

– Никакой я, сука, не сержант. Я тот, кого вы обозвали чудовищем из Райских кущ! Ты понял? И я тебя убью, потому что ты жизнь мне загубил, паскуда. Ты хоть сейчас-то уяснил? Знай, за что умираешь.

– Так точно, сержант.

– Эх, мать твою за ногу… Я чудовище из Райских кущ и до сегодняшнего дня никого не убивал, кроме малолеток… Ясно, ваша честь?

– Я готов! Так я обрету покой, сержант Май!

– Иди ты в задницу…