Сволочь - Юдовский Михаил Борисович

— Привет, — раздался надо мною язвительный голосок. — Какая встреча!

— Неожиданная, — пробурчал я, глядя снизу вверх.

— Настолько неожиданная, что ты от растерянности пытаешься завязать шнурки на туфлях без шнурков?

— Мои туфли, что хочу, то и завязываю, — огрызнулся я.

— Аня, — пробасил парень, — это кто?

— Это, Димочка, мой бывший… как бы поинтеллигентнее выразиться… кровосос. Вообще редкостная сволочь. Если тебе когда-нибудь захочется оказаться в сумасшедшем доме, пообщайся с ним часика три.

— Чего это я должен с ним общаться, — буркнул Димочка.

— Правильно, — кивнул я. — Не надо со мною общаться. Общайтесь друг с другом. Я вот сейчас уйду, и общайтесь до посинения. А уж кто из вас потом окажется в сумасшедшем доме — меня, в общем-то, мало беспокоит.

— Не хами, — сказала Аня. — Димочка, скажи ему, чтоб он вел себя повежливей.

— Ты это. — парень с укором посмотрел на меня, — повежливей давай.

— Дима, — ответил я, — скажи Ане, что в нашем городе живет без малого три миллиона человек.

— В нашем городе, — начал было Дима, повернувшись к Ане, — живет без малого. Эй! — он снова глянул на меня. — А чего это я должен ей говорить, скока людей живет в нашем городе?

— А того, — сказал я, — что в городе живет почти три миллиона человек, а столкнуться мне пришлось именно с ней. Переведи.

— Дима, — Аня сдвинула брови, — он сейчас не только мне хамит, но еще и над тобой издевается.

— Ты чего, издеваешься? — сурово спросил меня Дима.

— Я? Как я могу над тобой издеваться, если я тебя в первый раз вижу? Это Аня над нами обоими издевается. Она это умеет.

— Дима, — сказала Аня, — дай ему по морде.

— За что? — удивился Дима.

— Как за что! Он же мой бывший, он со мной целовался, он…

— Так меня ж тогда у тебя еще не было.

— Ты что, его боишься?

— Чего это я боюсь? Ничего я не боюсь. Просто я.

— А ты? — Аня вонзила в меня глаза-буравчики. — Ты не хочешь дать ему по морде?

— А я-то ему за что?

— Как за что? Он встречается с твоей бывшей девушкой, он целуется с ней, он с ней.

— Ия ему за это дико признателен, — заключил я.

— Ну и мужики пошли! — покачала головой Аня. — Тряпки, а не мужики. Вы еще друг с другом поцелуйтесь, и все с вами будет ясно.

— Чего это я с ним должен целоваться? — буркнул Дима.

— Дима, если ты немедленно не дашь ему по морде, между нами все кончено!

Дима вздохнул.

— Друг… ты того… извини… — пробормотал он и коротко, без замаха, засветил мне в глаз.

Я потерял равновесие и свалился вместе со стулом.

Буфетчица и две курсирующие по залу официантки взвизгнули.

— Дима, ты что, идиот?! — набросилась на Диму Аня.

— Ты ж сама просила.

— А если б я попросила его зарезать? Ты б зарезал?

— Не знаю. Так ты ж не просила. Друг, ты не обижайся, — он протянул мне руку, — я не со зла.

— Я и не обижаюсь, — ответил я, ухватив его за руку и поднимаясь.

— Точно?

— Точно.

— И ты меня извиняешь?

— Конечно. Надеюсь, брат, что и ты меня простишь.

С этими словами я заехал Димочке в челюсть. Димочка удивленно взглянул на меня, пошатнулся, зацепился за ножку стола и рухнул на пол.

— Милиция! — завопила буфетчица.

— Господа, рвем когти, — вполголоса предложил я. — Милиция в мои сегодняшние планы не входит.

Мы быстро помогли Димочке подняться на ноги и ринулись к выходу. На пороге я обернулся.

— Хорошее у вас кафе, — сказал я буфетчице, остолбенело глядевшей нам вслед, — уютное.

— Бежим отсюда! — зашипела Аня.

Мы промчались квартала три, сворачивая во всевозможные переулки.

— Ну, — сказал я, когда мы, наконец, остановились перевести дух, — на этом, господа, наши приключения заканчиваются, а пути расходятся. Благодарю вас за незабываемую встречу.

— Вы просто два идиота, — заявила Аня.

— Совершенно с тобой согласен, — кивнул я. — Раз уж нас обоих угораздило с тобою связаться… Дим, — обратился я к новому знакомцу.

— Чего?

— Посмотри на человека, который несколько месяцев подряд был идиотом, а потом очень удачно перестал им быть. И подумай об этом, если сможешь.

Я развернулся и зашагал прочь. До начала концерта оставалось часа два, а мне еще нужно было купить цветы и коньяк. Я двинулся в сторону Бессарабского рынка, ощущая на ходу, как глаз мой начинает медленно, но неотвратимо заплывать. Оказавшись на рынке, я, минуя назойливые просьбы попробовать яблочки, соленья, домашнее сало и прочее изобилие, направился к цветочным рядам. Здесь, за пышными зарослями роз, тюльпанов и гвоздик, поблескивая черными глазами и ощетинившись небритыми подбородками, притаилось кавказское царство. Взгляд мой упал на высокие, с крупными алыми бутонами розы, которые, казалось, источали все ароматы востока.

— Почем розы? — спросил я у высокого усатого кавказца за прилавком.

— Восэм рублей цвэток, — ответил тот.

— Пять штук дайте.

— Нэ таргуясь? — удивился кавказец.

— А надо поторговаться? Хорошо, давайте за девять.

— Х-ха, — оскалился кавказец, сверкнув белыми зубами. — Шютник? Я тоже лублю пашютить. — Тут он глянул на меня повнимательней и, указав пальцем на мой глаз, заметил: — Ты, я вижю, сегодня уже шютил. Падрался, да?

— Подрался.

— Из-за женщины?

— Получается, из-за женщины.

— Пачти маладэц, — похвалил меня кавказец.

— А почему почти? — поинтересовался я.

— Патаму что после драки у тебя не глаз должен быть красный, а кулак.

Я показал ему покрасневшие костяшки пальцев.

— Вах, — сказал кавказец, — пачти савсэм маладэц.

— А почему почти совсем?

— Патаму что глаз все равно красный. Цвэты для нее пакупаешь?

— Нет, — ответил я.

— А для каво?

— Для другой.

Кавказец покрутил головой и поцокал языком.

— Вот теперь савсэм маладец. Хочешь, я букэт тебе бэсплатно прадам?

— Нет, — сказал я.

— Пачиму? — искренне удивился кавказец.

— Потому что своей женщине я сам хочу дарить букеты, а не чтоб другие дарили.

Кавказец показал мне большой палец.

— Тагда с тэбя сорок пять рублей, дарагой.

— Почему сорок пять, если по восемь?

— Было по восэм. А ты до дэвяти датаргавался.

Я пожал плечами и заплатил. Кавказец выбрал пять самых красивых роз, подумал, почесал небритый подбородок и прибавил к ним еще две.

— Это зачем? — спросил я.

— Адну нельзя, шесть палучится, прымэта плахая, — объяснил кавказец. — А так — ты даришь, и я чуть-чуть дарю.

— Спасибо, — сказал я.

— Нэ за что, дарагой. Падэрешься снова — приходи апять. Пашютим вмэсте.

После рынка настроение у меня заметно улучшилось. К тому же, в гастрономе мне почти без очереди удалось прикупить относительно неплохой коньяк, и я с легким сердцем направился к Октябрьскому дворцу, имея в своем распоряжении бутылку коньяка, роскошный розовый букет и подбитый глаз.

Во дворце, где уже было довольно людно, я сразу же направился в буфет, надеясь, что не встречу там никого из знакомых — мне не особенно хотелось объясняться насчет перемен в моей внешности. Надежды эти тут же рухнули, поскольку за прилавком стояла буфетчица Надя.

— Привет, — сказал я, стараясь держаться к ней правой, неподбитой стороной. — Мне чашку кофе и какой-нибудь бутерброд.

— Здоров, почтальон, — откликнулась Надя. — Ух ты, какой букет! Это мне?

— Э-э-э… — замялся я. Мне сделалось досадно за свою недогадливость, потому что цветы от меня Надя точно заслужила.

— Понятно, не мне, — вздохнула Надя. — Укротительнице своей. А бутылки пустые принес?

— Э-э-э, — столь же внятно ответил я.

— И бутылки не принес. Свинья ты, а не почтальон. Дать бы тебе разочек за такое…

— Не надо, — опередил я Надю, — я сам.

Я сжал руку в кулак и, маскируясь собственным профилем, с размаху, но не сильно, зарядил себе в подбитый глаз.

— Возмездие свершилось, — объявил я, поворачиваясь к Наде анфас.