Джоанна Кингслей - Лица

— Я счастлив, — проговорил он. — Большинство хирургов, даже лучшие из них, чаще всего лишены возможности экспериментировать и заниматься исследовательской работой. У многих даже нет собственной практики. У меня все это есть. И ничто нельзя в жизни сравнить с тем чувством воодушевления и удовлетворения, когда к вам приводят пациента, считающегося безнадежным, а вы рискуете, пробуете то, что еще никто ни разу не пробовал — и ваш метод приносит успех, — его голос от напряжения дрогнул, и он повторил: — Ничто в жизни не сравнится с этим чувством — именно оно придает смысл всем годам каторжной работы.

Жени передалось его возбуждение, будто она сама уже испытала успех хирурга. Ее дыхание участилось. Через некоторое время девушка спросила:

— А почему вы сказали, что большинство хирургов не имеют возможности экспериментировать? Как же тогда они поддерживают свой уровень?

— Заниматься исследованиями — это идеальная ситуация, но большинству на них не хватает времени. К тому же, лень. Продолжать исследования за порогом медицинской школы, проводить эксперименты, следить за развитием пластической хирургии по всему миру может, пожалуй, лишь хирург-джентльмен.

— А что это такое?

— Врач, обладающий достаточным состоянием, которое позволяет ему стать ученым, а не превратиться в техника-исполнителя.

— Но если врач недостаточно богат?

— Тогда она должна выйти замуж за богатого мужа, чтобы достичь вершин профессии.

Жени пришло в голову, уж не разговаривала ли с ним Мег о ней и Пеле. Девушка нахмурилась.

— Это несправедливо. У меня на родине, я имею в виду, в России, врачи преуспевают благодаря своему таланту.

— Особенно члены партии, не забудьте. От моих советских коллег мне известно, что вступление в члены партии — решающий шаг на пути к карьере.

«Как бы возразил на это Дмитрий?» — подумала Жени. Сказал бы, что любая система ущербна? Сейчас он учится, чтобы стать ученым. Но станет ли он известным благодаря своему членству в партии? Это было не в его характере, но, быть может, он переменился, стал другим мужчиной. Мужчиной, а не мальчиком. И так далеко от нее.

— О чем вы думаете? — тихо спросил Эли Брандт.

— Вы сказали, что необходимо выйти замуж за богатого мужа и в то же время предупредили, что времени для общества у меня не останется. Где же тогда встретить такого человека?

Хирург рассмеялся:

— Поймали.

Он поднял глаза, и заходящее солнце осветило его лицо. Как статуя, подумала Жени. Словно бюст знаменитого человека из бронзы или золота.

— А вы?

— Что я?

Жени не решалась спросить о его личной жизни. Назад они шли медленнее, но по-прежнему шаг в шаг. Солнце совсем скрылось за деревьями, и небо окрасилось бледно-золотым отсветом. Листья шелестели. Все, казалось, наполнено смыслом. Жени представилось, что ее спутник ведет ее по дороге жизни.

Выйдя из леса, они заметили перед домом Вандергриффов, которые с бокалами в руках с кем-то разговаривали.

— Моя жена Алиса, — произнес Эли и коснулся плеча Жени. — Прогулка была чудесной. Вы меня просто взбодрили, — он направился к жене, а Жени помедлила. Ей требовалось запить его слова, успеть спуститься с высот, где они только что находились.

После обеда Мег уговорила Жени снова навестить Лекс. Пел подошел к Жени, когда та смотрела на Эли Брандта, сидящего в другом конце комнаты. Врач поднял глаза и улыбнулся. Рядом с ним сидела жена, но, может быть, он тоже собирался навестить сейчас свою пациентку.

— Думаю, тебе лучше встретиться с ней наедине, — произнесла Мег. Других она видит достаточно часто, — она кивнула Пелу, который быстро шептал Жени:

— Потом. С тех пор, как ты сюда приехала, мы совсем не виделись.

Она слегка улыбнулась ему и направилась к лестнице.

Лекс сидела на кровати на портняцкий манер. Жени облегченно вздохнула. Они так всегда сидели на постелях со времен лазарета в Аш-Виллмотте. Скрестив ноги, смотрели друг на друга, откровенничали и строили планы.

— Привет, — обратилась она к подруге, но Лекс не подняла головы. — Привет, — повторила Жени.

Лекс не ответила и по-прежнему сидела с опущенной головой — свет падал за ее спиной. Жени подошла к кровати и протянула руку:

— Лекс, пожалуйста, можно мне к тебе?

Лекс подвинулась к подушкам, уступая место. Жени колебалась, и подруга почувствовала ее сомнения:

— Боишься?

— Я… нет… — в смущении Жени присела на краешек кровати, свесив ноги на пол.

— Это не заразно.

— Лекс, ты ведь знаешь, нужно просто больше времени. Будут еще операции и в конце концов…

— Я стану красавицей? Может быть, буду выглядеть, как бабушка с новым лицом, слепленным из человеческой кожи. Из кожи трупов умерших женщин.

Жени содрогнулась:

— А где она, твоя бабушка? — невольно спросила она.

— А разве не помнишь? Замужем. Теперь она — миссис Фелип Луис Марен и, может быть, как раз сейчас кувыркается с мужем на ложе новобрачных.

Год назад, подумала Жени, они бы шутили по этому поводу, придумывали бы для Розы Борден Марен смешные сюжеты и сами над ними бы смеялись.

— Спасибо Эли Брандту, — продолжала Лекс. — Это он обдирал лица умерших девушек, чтобы дать возможность бабушке порезвиться на сене. Если бы умерла я, моя кожа никому бы не пригодилась.

— Но в этом заключается лечение.

— Благодаря которому я стану красавицей, — Лекс в упор смотрела на подругу, и Жени, не в состоянии ее переглядеть, опустила глаза. — Смотри на меня!

Жени подчинилась.

— Признайся, я тебе противна, — произнесла она, как будто торжествующе. — Мне это чувство знакомо. Когда я смотрю в зеркало, меня тянет блевать.

Жени припомнился отец. Он избегал зеркал, кроме того случая, когда готовился встретить Бернарда.

Внезапно Лекс подалась вперед и протянула к ней руки:

— Поцелуй меня, Жени.

— Нет.

Руки Лекс безвольно повисли, тело соскользнуло на подушки, но голос сделался угрожающим:

— Я сказала, поцелуй!

Жени поднялась с кровати. Лекс вовсе обезумела.

— Поцелуй меня, иди сюда, сладкая моя, хорошая, поцелуй…

— Я приведу врача.

— Приведи врача, приведи врача, — заскулила Лекс. — Приведи врача, приведи мать, приведи отца, брата и всех гостей. Приведи их всех сюда, приведи сюда всех людей…

— Лекс! — по голосу Жени чувствовалось, что ее саму охватывает паника. Она не знала, сможет ли уйти.

Глаза Лекс вспыхнули:

— Позови их всех, чтобы я смогла рассказать, как мы зажгли огонь…

Жени в ужасе посмотрела на нее.

— Зажгли огонь и любили друг друга, пожираемые пламенем страсти. Расскажем им об этом обо всем, Жени.

— О чем? — ее голосовые связки так свело, что она едва могла выдавливать из себя звуки.

— Расскажем им, что мы любовницы, стали любовницами с того самого дня, как познакомились. Любовницы в школе, везде. Я скажу им это, и они мне поверят — их единственной дочери и любимой сестре. Вандергриффы и слоны не лгут. Тебе конец, Жени, Жени-любовница. Ты потеряешь все — дорогого Пела. Он не женится на лесбиянке, пытавшейся убить его драгоценную сестру. Вот увидишь, Жени. Вот увидишь. Или… — она вздернула голову. — Или ты сейчас же ляжешь со мной в кровать, — отрывистым стаккато она рассмеялась в напуганное побелевшее лицо Жени. — Ну иди же, дорогая. Иди, кисочка, к своей маме.

Жени рванулась из комнаты, вниз по лестнице, из дома, в ночь.

13

— Куда? — у шофера было тяжелое обвисшее лицо, большие мешки виднелись под глазами.

— В Нью-Йорк.

— Залезайте.

Жени даже не была напугана. Слишком для этого устала, слишком ей нужно было уехать отсюда. До рассвета она пряталась на краю поля, а потом прошла по дороге больше мили, пока не наткнулась на шоссе, но не знала, в какую сторону повернуть.

Потом она заметила собственную тень, длинную и бледную, простирающуюся из-под ног, и повернула налево, на юг. Через полчаса мимо пронеслась машина, но даже не замедлила скорость. Эта, вторая, подъехала к ней еще через пятнадцать минут.

— Угощайтесь, — водитель подтолкнул к ней коробку с пончиками.

— Спасибо, — Жени ни на мгновение не сомкнула глаз. Что о ней подумает Эли? Пел? Мег? Все они? Она потеряла Вандергриффов, как потеряла собственную мать — окруженная молчанием, не имея возможности сказать хоть слово. Жени вновь увидела материнское лицо, услышала ее крик, когда мать уводили, крик, похороненный в самой ее глубине, откуда теперь он пытался возродиться — прямо из недр желудка. — Меня тошнит.

— Опустите окно, — мужчина продолжал вести машину со скоростью шестьдесят миль в час, как будто ему было не привыкать подбирать в семь утра на пустынной дороге молоденьких девушек, которых тошнит на обочину.