Добрые соседи - Ланган Сара

— Как с таким живут? — спросил он.

— С чем именно? Ты считаешь, я должна испытывать вину?

— Нет. Как люди живут, потеряв ребенка?

За те годы, что они провели вместе, он отрастил колючие усы. Волосы поседели. Он по-прежнему ходил в брюках хаки и рубашках поло, заляпанных химикатами. По-прежнему работал допоздна. Она попыталась вспомнить времена, когда он возил Шелли на рыбалку. Когда он играл с ней в «Уно» или в догонялки.

— Ты ее не растил. Не понимаю, чего ты плачешь, если никогда ничего для нее не делал.

— Я в растерянности, — ответил он. — В этой области я разбираюсь плохо. Но способности есть. Ты про меня всегда это знала. Я никого и никогда в своей жизни не любил, кроме тебя и детей.

Она вспомнила, как его расспрашивали в полиции: он ее не поддержал. Лишь сказал, что редко бывает дома и поэтому не следит за кирпичами, провалами и ночевками у друзей. Наверняка все, что говорит Рея, правда. Она вспомнила все те моменты — за последние двадцать с лишним лет, — когда ей хотелось прийти к нему, поплакать и попросить о помощи. О приязни. Об одобрении. О признании. Об одном-единственном, чтоб его, ласковом слове.

Она-то думала, что к ней под дверь его привели переживания. Может, даже и подозрения. Так ведь ничего подобного. Он просто, по своему обычаю, растерялся и хотел, чтобы она сказала ему, как быть.

— Как же я тебя ненавижу, — выговорила она. — Чтоб ты сдох.

Мейпл-стрит, 116

28 июля, среда

Уже была поздняя ночь, но Джулия не могла заснуть. Прошла на цыпочках в комнату к Ларри. Не придумала заранее, что ему скажет. Извиняться вроде бы не к месту. Да и в любом случае, для Ларри извинения — пустой звук. Он не верит в слова. Только в действия. Она решила было залезть к нему в кровать, обнять его. Но оказалось, он спит. Новый робот, которого она для него смастерила, лежал в мусорном ведре у двери: синяя рука из кухонного полотенца перевесилась через край, ладонь-винт оказалась снаружи.

Она вытащила робота, положила рядом с братом. Щеки его пошли пятнами от слез. Он спал без одеяла, разметавшись, волосы мокрые от пота.

— Ларри, — прошептала она.

Он дернулся во сне, перевернулся.

— Ты был прав. Я хотела еще мороженого.

Она вернулась к себе в комнату, к окну. Чарли Уолш тоже смотрел в окно. Почти все время, что они здесь прожили, она держала шторы задернутыми. Чарли тоже. По возрасту они, мальчик и девочка, различались ровно на год. Жить так близко было неклево. Даже неловко, ведь Чарли сообщил Крысятнику, что неровно к ней дышит. А когда Шелли упала, к Джулии пришло искушение. Просто объясниться. Показать ладонь со следами собачьих зубов, не до конца рассосавшиеся швы и сказать: «Я тоже пострадала. Ты как, ненавидишь меня? Винишь? А остальные?»

Но даже тогда они не раздернули шторы. Для этого потребовался кирпич.

Занавески раздернуты, покровы сняты — в ту ночь, когда она вернулась домой, проводив маму в больницу, он стал посланцем всего Крысятника. «Как там твоя мама? А ребеночек?» — спросил он. «Все ужасно, — ответила она. — Мама совсем не в себе. Я ее не узнаю». А потом она сломалась и заплакала. Он просто смотрел, пока она не успокоилась. Она надеялась, что он скажет: все будет хорошо. Он в таких вещах понимает, он же Чарли-логик. Но он просто посидел с ней молча, это было страшнее, зато честнее.

— Как мама? — окликнул ее Чарли от своего окна.

— Лучше.

Джулия вылезла наружу, уселась на подоконник, свесила ноги. Опасная затея — можно упасть и расшибиться. Она уцепилась руками за стену изнутри на случай, если соскользнет. Диковатый жест, воплощение того, что у нее творится в душе: специально для него.

— Тебе не страшно?

— Не знаю.

Чарли тоже вылез. Сел в ту же позу. Она удивилась — надо же так рисковать. Теперь они сидели ближе. Как бы объединившись. Так бывает в гостях у друзей: мама ушла, вы одни дома, что хотите, то и делаете.

— Ненавижу я эту улицу, — сказала Джулия. Чарли постучал по стеклу изнутри. Вид у него был грустный и сердитый.

— У тебя волосы красивые.

Короткие. Она заправила их за уши.

— Шелли там, у дыры, неправду сказала… Ты мне нравишься, Чарли. Я рада, что мы соседи.

Он щелкнул каблуками сандалий «Тевас».

— И ты мне нравишься.

— Вот и хорошо.

— А я тебе нравлюсь сильнее, чем просто друг? Сильнее, чем Дейв?

— Не знаю. Не спрашивай.

— Прости, — сказал Чарли.

Ничего страшного. Просто сейчас про это как-то не вовремя.

— Ага.

— Чарли! Помнишь, ты говорил, что, еще когда мы только приехали, ты сказал Дейву, Сэму и Шелли, что я тебе нравлюсь?

Чарли кивнул. Волосы, подстриженные под горшок, отросли и загибались на концах наружу.

В Бруклине его дразнили бы девчонкой, но она решила, что не против. Мальчик может быть красивым — ничего страшного.

— Почему? Чего во мне такого?

Чарли взмахнул своими «тевасами». Посмотрел на них, потом на ее босые грязные ноги. Она пожалела, что не помылась.

— Можешь не отвечать. Вопрос дурацкий.

— Ты мне нравишься, потому что ты хорошая, — ответил он, причем так торопливо, что она с трудом разобрала.

— А-а, — ответила Джулия, потому что, вообще-то, хорошие все.

А потом он прибавил, так же торопливо:

— Ты веселая, и слушаешь, когда другие говорят. Притворяешься бедной, но на деле не такая. И мне нравится, что ты заботливая сестра.

Джулия разжала руки. Тело качнулось — падать метров десять, и она подумала: что ощущала Шелли, когда падала. Вышла ли она из транса, осознала ли, что происходит? Оказавшись там совсем одна, думала ли, что Джулия про нее забыла?

— Я его сегодня обидела. Сказала, что он тупой и ненормальный.

Чарли грустно скривился.

— Я должна о нем заботиться, а тут взяла и обозлилась. Я все время поступаю неправильно. Знаешь, Шелли сказала мне одну вещь. Что ее обижает один человек, но не мой папа. А я ей: пошли в полицию. Мы потому и побежали, когда ее мама за ней погналась. Не хотели, чтобы она нас поймала и остановила. Я заставила Шелли думать, что это очень срочно. Накрутила ее. Вот она и не видела ничего вокруг. Я дала ей плохой совет.

Чарли слез с подоконника, встал во весь рост. Джулия подумала, что он ей не поверил. Или вообще ужаснулся. Сейчас задернет занавески. И тут он произнес:

— Иди к своей задней двери. Там встретимся.

— Правда?

— Да.

Он, будто отражение в зеркале, дождался, пока она отойдет, потом отошел тоже.

Она спустилась с лестницы на цыпочках. Дом знала назубок, свет зажигать не понадобилось. Добралась до задней двери, обнаружила там Чарли. Он редко проявлял непослушание. Слишком сильно любил родителей. У Джулии возникло чувство исключительности, как в то утро в Стерлинг-парке, когда он взял ее за руку.

Он помахал Джулии сквозь стекло. Показался ей старше, чем раньше. И еще она никогда не замечала, какая у него красивая кожа. Совершенно чистая, не в прыщах, как у нее.

Джулия открыла дверь. Смотреть на него было страшно, видеть его рядом — приятно. Приятнее, чем Дейва, сообразила она, потому что в Дейве была какая-то жесткость. С ним, даже перешучиваясь, приходилось оставаться настороже: в любой момент может сказать что-то обидное.

Они прошли через кухню. Он шел не сзади, а рядом, рта не раскрывал. Вместе они поднялись наверх, в единственное подходящее место — ее спальню. Она закрыла дверь, включила ночник. Кровать была застлана: папа настаивал, чтобы все соблюдали порядок. Сейчас это оказалось кстати. А вот садиться на кровать она не хотела, потому что тогда и он сядет. Они будут вместе сидеть на кровати.

Она села на подоконник. Он подошел, взглянул наружу, на свой собственный дом. Рассмотрел его в новом ракурсе.

— Давно хотелось выяснить, как он отсюда выглядит, — признался Чарли.

— И как он выглядит? — спросила она.

Он пожал плечами. Легонько улыбнулся — губы скорее розовые, чем красные. Оглядел ее комнату, плакаты с Билли Айлиш и Руби Бриджес, стопку манги. Взгляд задержался на красных хлопковых трусиках на полу — их она не убрала. Пожалела, что это не модная «неделька», как у Шелли.