Тони Парсонс - Моя любимая жена

— Билл, ты вообще меня слышишь? Повторяю: если бы поведение Сары внушало мне хоть малейшее сомнение, я бы ни за что не оставила Холли в ее доме. И, да будет тебе известно, Холли там очень нравится. Ей там веселее, чем с нами. У Сары все вместе собираются за столом, вместе проводят время.

— А мы нет? И ты не знаешь почему? Да потому, что я вкалываю по двенадцать часов в день, чтобы у вас с Холли была достойная жизнь!

— Ты думаешь, зарабатывание денег освобождает тебя от всех прочих обязанностей?

— Ты всегда услужливо подсказываешь мне, о чем я думаю!

— И тебя это раздражает?

— Что ты! Восхищает! Я просто в восторге, что за меня кто-то думает.

Билл инстинктивно обернулся. В противоположном конце коридора стоял Шейн. Дверь конференц-зала оставалась открытой. Там ждали, когда Билл закончит свой «неотложный разговор».

— Дочь всегда должна находиться у тебя на первом месте, — заявил Билл, демонстративно поворачиваясь к Шейну спиной. — Прежде всего, ты обязана помнить о ней.

— Я помню, Билл, и однажды ты в этом убедишься, — устало ответила ему Бекка. — А позволь спросить: что является главным в твоей жизни? Что занимает первое место в твоей шкале приоритетов? Минувшим вечером мы с Сарой как раз говорили об этом. Некоторым мужчинам, едва они переступят порог офиса, свойственно начисто забывать о своей семье.

— Я не хочу, чтобы ты обсуждала меня и мою работу с этой свихнутой сукой! Больше не смей говорить с ней обо мне! — заорал он.

Ответом ему были короткие гудки. На плечо осторожно легла чья-то рука. Обернувшись, Билл увидел Шейна.

— В семье порядок? — спросил австралиец.

— Полнейший, — стискивая зубы, ответил Билл.

Бекка не верила своим глазам: по коридору детской клиники к ним шел… Сарфраз Кхан. Индиец широко улыбался. Бекка не сразу отделалась от мыслей о галлюцинации.

— Что вы здесь делаете? — спросила она, задним числом ругая себя за бестактный вопрос.

— Заходил повидать друзей, — ответил Кхан.

Он присел на корточки, здороваясь с Холли. Детям никогда не требовалось задирать голову, чтобы поговорить с «дядей доктором», и эта его черта очень нравилась Бекке.

— Завтра утром я уезжаю в Ливерпуль. — По лицу доктора Кхана промелькнула какая-то тень. — Мама неважно себя чувствует.

Он встал и отвернулся, поправив блестящие черные волосы. Бекке было знакомо чувство, владевшее им, — чувство вины взрослых детей, живущих вдалеке от своих родителей.

Сара с любопытством глядела на нее и на индийца, и Бекка торопливо представила их друг другу. Доктор пожал руку Сары. Похоже, ему с трудом верилось, что эта рыжая, коротко стриженная женщина — сестра Бекки.

— Все в порядке? — спросил он, и Бекка поняла, что вопрос касается Холли.

— Да, доктор. Все замечательно. С тех пор — ни одного приступа. Девочка довольна, что вернулась в Лондон. Но, конечно, скучает по отцу.

— Еще бы, — понимающе произнес индиец.

Он снова опустился на корточки, улыбаясь Холли профессиональной улыбкой детского врача.

— А как ты перенесла долгий перелет? Не устала?

— Я видела кабину, — с гордостью объявила Холли.

— Неужели?

— Да. Это такое место, где сидят пилоты, — пояснила девочка. — Меня туда пригласили.

— Ого! — Доктор Кхан встал и улыбнулся Бекке. — Сколько летаю, меня почему-то никогда не приглашали в кабину.

Казалось, он собирается с духом, чтобы сказать что-то еще.

— Не составите ли вы мне компанию на чашечку кофе? Судя по всему, у моих старых лондонских друзей сегодня иные планы. Как быстро нас забывают, — вздохнул он, пытаясь превратить все это в шутку. — Разумеется, я приглашаю всех троих, — спохватившись, добавил доктор Кхан.

— Увы, я не могу, — покачала головой Бекка.

— Не выдумывай, — подтолкнула ее локтем сестра, и в этом жесте Бекка узнала прежнюю бесшабашную Сару. — Я отведу Холли домой, а ты выпьешь кофе со своим шанхайским другом.

Сара повернулась к доктору.

— С тех пор как Бекка вернулась в Лондон, ее из дому не выгонишь. Надо же иногда проветриться.

«Проветриться». Словечно из прежнего лексикона Сары. Только теперь они с сестрой как будто поменялись ролями.

Добропорядочная Сара повела племянницу домой, а Бекке досталась роль искательницы приключений.

Бекка проследила, как дочь и сестра скрылись в Риджентс-парке, и повернулась к Сарфразу Кхану. Она впервые видела индийца, краснеющего от смущения.

— Можно пойти в здешний «Старбакс», — предложил он. — Ближайший через дорогу от моего отеля.

Бекка поморщилась.

— Вам еще не надоели шанхайские «Старбаксы»? — спросила она.

— Тогда я приглашаю вас в кафетерий моей гостиницы.

Опять-таки задним числом Бекка подумала, что, пожалуй, стоило согласиться на «Старбакс».

Доктор Кхан остановился в отеле «Лэнгхем» на Портланд-Плейс. Кафе помещалось на первом этаже, рядом с вестибюлем. Сейчас там было полно туристов, с аппетитом поглощавших ячменные лепешки с чаем. Бекка и доктор заказали по чашке кофе.

Скованность постепенно оставляла Бекку. Сарфраз — порядочный человек, вряд ли склонный к интрижкам. Сейчас его волновала совсем другая женщина — его собственная мать, мужественно сражавшаяся с ранней стадией рассеянного склероза. Доктор мучился из-за невозможности бросить практику в Шанхае и вернуться в Ливерпуль. Чувствовалось, что он буквально разрывается между двумя городами. Открытость Кхана подействовала на Бекку, и она, сама того не желая, рассказала доктору, что тоже вынуждена разрываться между Шанхаем и Лондоном, одновременно исполняя три разные роли: матери, дочери и жены.

— Порою я просто не знаю, что делать, — говорила Бекка. — А если честно — я никогда не знала, что мне делать. — Она смотрела в пустую кофейную чашку. — Отец, муж, дочь. Три самых дорогих для меня человека, и каждый тянет меня в свою сторону.

Доктор Кхан задумчиво глядел на нее. Вероятно, упоминание о Билле заставило его соблюдать дистанцию. Бекке не хотелось, чтобы обыкновенную беседу за чашкой кофе он посчитал свиданием. Но вскоре она поняла, что мысли индийца заняты совсем другим.

— Вот что ты должен делать, — сказал он.

— Вы о чем? — не поняла Бекка.

— «Вот что ты должен делать, — повторил Кхан, — любить землю, солнце и животных, презирать богатство, подавать милостыню всем просящим, противостоять глупцам и безумцам, посвящать свои доходы и труды другим людям, ненавидеть тиранов, не спорить о Боге, быть терпеливым и снисходительным к людям и не снимать шляпу ни перед чем известным или неведомым».[54]

— Что ж, спасибо за совет, — отозвалась Бекка. — Я постараюсь все это запомнить.

— Вам не нравится? — упавшим голосом спросил доктор Кхан.

— Почему же? Пожалуй, это самые удивительные слова, которые я когда-либо слышала. Откуда они? Из стихотворения?

Он кивнул.

— Это Уолт Уитмен. Кстати, вы знаете, что его тоже можно считать врачом? Во время Гражданской войны он ухаживал за ранеными и умирающими. Все это очень сильно подействовало на его дальнейшую жизнь.

Доктор Кхан позвал официанта и попытался заплатить за обе чашки кофе, сказав, чтобы счет передали в номер, однако Бекка предпочла расплатиться самостоятельно. К счастью, индиец не настаивал.

Они вышли в вестибюль. Бекка произнесла традиционные в таких случаях слова: пожелание удачной дороги до Ливерпуля.

— Ваше появление будет лучшим лекарством для вашей мамы, — добавила она.

— Кстати, я процитировал вам не все, — улыбнулся доктор Кхан, ловко обходя груды чемоданов. — «Не робейте перед невеждами, наделенными властью; заботьтесь о молодых и о матерях семейств».

«Удивительно, — подумала Бекка. — Врач, цитирующий классиков в шумном гостиничном вестибюле».

— «Читайте эти листья на открытом воздухе в каждый год каждого сезона вашей жизни, — продолжал Кхан, словно забыв о Бекке. — Перепроверяйте все, что слышали в школе и церкви и что читали во всех книгах, отметайте все, что оскорбляет вашу душу, и тогда само ваше тело станет великой поэмой».

Бекка сама не поняла, как это произошло.

Она сказала доктору Кхану, что завтра утром отправится в книжный магазинчик на Примроуз-Хилл и купит все книги Уолта Уитмена, которые там обнаружит. На это индиец ответил, что у него в номере есть сборник избранных произведений, который он с удовольствием подарит Бекке.

Бекка отнекивалась. Доктор Кхан настаивал. Наконец она согласилась. Книга никогда не считалась предосудительным подарком. А вот ждать одной в вестибюле, пока он поднимется в номер за книгой, почему-то казалось Бекке не слишком приличным. Особенно в этом старомодном вестибюле с позолотой, напоминавшем о викторианской Англии.